Чтение онлайн

— Да ладно, — успокоил меня добрый Шура. — Гонорар у нас вообще очень своеобразный. Но сначала — расходы. Как и сказано, в двойном размере. В отель твой мы позвонили, цену знаем. Когда выписываешься — завтра? Нам так и сказали. Плюс бензин. Командировочные. Вот.

Я сунул тонкую пачку денег в карман и на секунду задумался: а не отметить ли грядущие вот-вот полмиллиона евро покупкой, допустим, «альфа-ромео»? С другой стороны, а зачем? Машина пока есть. А может, и правда пришла пора чего-то посерьезнее, то есть домика с видом на море? Или еще поиграть с лондонским ан-примёрным фондом, возобновить через пару лет инвестицию? А домик… тут будто кто-то произнес в моей голове: Джоззи.

И я представил себе, как сижу в своем домике один и смотрю на это чертово море. И завтра тоже на него смотрю.

Не слишком ли дорого мне обойдется, или уже обошлась, эта история?

— Ладно, всё это фигня. Мы даем сигнал, что встреча будет, — сказал Иван, критически рассматривая принесенную ему рыбу. — И она будет. Послезавтра. Американских пиндосов мы уговорим, бумажку твою они съедят. Дело в том, что если бы всерьез готовилась какая-то пакость, то никто бы в них заранее врезаться не стал. А прочих угроз не зафиксировано.

И мы начали договариваться о том, что когда эта их встреча чрезвычайной важности закончится, то чтобы они обязательно зашли ко мне. Получат экскурсию по винным цехам, наверное — впервые в жизни.

— И вина попьем? — уточнил Шура.

— Да еще как.

— А что тут у вас пьют, когда начинается и вправду серьезный разговор? — спросил Иван.

— Кофе, потому что мы за рулем. И сейчас минимальной дозы пока почти не превысили, как я вижу. А вам еще ехать по незнакомым горам…

— Это ты прав. Так вот, настоящий гонорар ты сейчас получишь не за эту историю. Мы знаем, что ты бы для нас и так всё бы сделал, всё узнал и так далее. А мы сейчас сделаем кое-что для тебя, потому что ты сам понимаешь, кто ты, и сам понимаешь, что написал. Ну, начинаем серьезный разговор. Знаешь, что такое счастье?

Я, кажется, от такого вопроса загрустил, но они этого не заметили.

— Счастье — это когда не только тебе хорошо, но и другим вокруг очень хреново, — сказал Шура. — Мы тут с Иваном посовещались — рассказывать тебе всё это или нет. Оно ведь секретное. Консенсус у нас с ним достигнут. Потому что с какой это стати наши ребята должны плохо жить. Обязаны жить хорошо. Так вот. Что у нас будет за встреча — мы тебе почти всё сказали. Не сказали только, о чем там будут говорить. А тема серьезная. Она называется — полный и тотальный глобальный пипец о сорока восьми ногах.

— Вот если эта ваша штука завтра взорвется на хрен, — задумчиво проговорил Иван, махнув рукой в сторону почти невидимой сейчас за огнями шоссе Этны, — то это будет фигня. А фигню мы не лечим. А мы тебе говорим о том, что надвигается пипец. И его мы тоже не лечим, но что-то сделать можно.

Я посмотрел на них: сломанный нос Шуры, всегда мрачные глаза Ивана, у обоих морщины, четко обозначившиеся в полумраке веранды… и оба были не просто серьезны, а предельно серьезны.

— Разговор с республиканцами будет вот о чем: чтобы сейчас, пока они еще у власти, принять определенные решения по части мировых финансов, — начал монотонно говорить Шура. — Потому что пипец произойдет как бы типа завтра, ну, через неделю. Странно, что еще не произошел. Ты о чем-то, кроме как о вине своем, читаешь? Историю с «Сосьете Женераль» во Франции знаешь? Поразвлекалась группа финансистов на пятьдесят миллиардов евро. А то, что «Фиат» ваш закрыл пару заводов? Что по всей этой вашей Европе спад производства, и только финансисты мыльные пузыри продолжают надувать?

— Главная пакость вообще-то у них в Америке как раз, — уточнил Иван. — Ипотечный рынок квакнулся, это ты знаешь. Но тот бизнес был застрахован, вот только за страховщиками стояли банки. И я даже тебе не хочу говорить, как сейчас всё это висит на ниточке. Долбанется один крупный американский банк — и повалится весь мир. Я не шучу. Потому что один банк — это дыра миллиардов этак в сорок, пятьдесят, шестьдесят… Бюджет трех каких-нибудь там Ган, откуда пипец родом.

— Странно, что оно вообще не накрылось еще полгода назад, — покачал головой Шура. — Но ведь постепенно до всех доходит, что ехать уже некуда.

Ну да, подумал я: мне ведь всегда казалось, что если все-все пассажиры самолета, и пилоты, и стюардессы в одно и то же мгновение скажут себе, что не может эта тяжелая металлическая штука летать — то она в тот же момент камнем пойдет вниз.

— Ну и вот теперь прикинь, — поддержал его Иван, — после выборов в ноябре приходит к власти в Америке эта умная шоколадка. И говорит: ребята, вы тут понаписали друг другу всяких красивых долговых бумажек. И по ним выходит, что мы всем должны. Так вот, кому мы должны, я прощаю. Потому что это всё Буш. А я ведь не Буш. Доллар этот несчастный я роняю втрое, долги списываю, дутые финансовые конторы закрываю. И ведь это самое умное, что он, сука, может сделать.

— А нам сейчас надо, — вступил Шура, — пару вещей обсудить с пиндосами, причем до января, пока шоколадка не вселится в Белый дом. И договориться — не только вдвоем, а и с европейцами и прочими. А если прямо завтра рванет — то тем более надо. Чтобы шоколадка сел в бушиное кресло уже весь повязанный всякими соглашениями. На этом, кстати, козлиная история с Грузией и ее нападением на осетин тоже закончится. Не до грузин всем будет.

— А договариваемся — и вот сейчас я тебе очень серьезную информацию передаю, сам знаешь, что это значит, — договариваемся мы конкретно о том, что пустые бумажки пусть горят, но вот деньги и банки должны стоять. Помнишь, что было в двадцать девятом году? Нет, ты тогда маленьким был, небось. Банки лежат, бумажки по ветру летают, денег у половины Америки нет вообще, но можно погреться на улице у бочки, которую топят всякими там акциями. Вот нам этого не надо. Доллар должен остаться. И евро тоже. Понял?

Они молчали и смотрели на меня.

— Он не понял, — сказал то ли Шура, то ли Иван.

И они снова начали меня рассматривать.

— Майор, мы так полагаем, что ты тут не совсем бедный, — сказал, наконец, Шура. — Вряд ли у тебя есть много, но что есть, то твое. Так вот, получай свой гонорар: деривативы сбрасывай. Завтра. С утра.

— Слова какие знаем теперь — деривативы, — заметил Иван.

— Всё сбрасывай, выходи в чистые бабки. Потому что, когда начнется — а уже начинается, — ты бумажки эти деривативные в жизни не продашь. А бабки мы, в том числе если встреча послезавтра удастся, пока сохраним. Ну, на годик-другой хотя бы.

Я молчал и, видимо, проявлял признаки нетерпения: нет у меня никаких деривативов.

— Майор, ты не догоняешь, я так чувствую. Дериватив — это то, что вместо денег. И сверх денег. Это когда фонды всякие нарисовали бумажек, показали всем, что циферки на этих бумажках растут и растут как больные: двадцать процентов роста стоимости в год, тридцать процентов. И ведь кто-то их за реальные деньги продавал, эти бумажки, — чего же лучше, пока циферки растут. Но когда начнется, то расти не будут. И никто их у тебя даром не купит. Потому что за ними пустота. Теперь понял?