Это было у моря
Шрифт:
Тетя Софа примирительно ворчит:
– Ох уж эти, знаете, патефоны. Они таки средство прогресса и торжество науки, но они меня угробят когда-нибудь.
Тараканообразный толстяк – сосед Глеба – начинает смешно шевелить усами и напевать:
– У мине есть тоже патефончег. Тока я его не завожу! Потому што он мине прикончить: я с ума по музыке схожу!
Намек предельно ясен. Выносится и ставится на почетное место патефон, несколько оборотов ручки, и вот уже над дворовыми сумерками несется:
Крутится-вертится шарф голубой,Кружится-вертится над мостовой,Крутится-вертится, хочет упасть;Кавалер барышню хочет украсть!Ящик с ромом пустеет на глазах. Дорвавшиеся до заморского пойла гости радостно наполняют стаканы и не менее радостно осушают их. В сумерках проступают признаки порока на лицах женщин, хищные оскалы и плотоядные гримасы на мужских физиономиях. Музыка подхватывает сидящих, они кружатся в смешном нелепом танце.
Высоко подкидывая голенастые ноги, прыгает Блох в обнимку с Юлиной сестрой. Широкая льняная юбка поднимается и опадает в такт, не оставляя любопытному взгляду никакого простора для фантазии.
Две подруги нежно жмутся, ласкают друг дружку, исполняя креольское танго – их ярко-красные губы стремятся навстречу, руки ползают по студенистым медузистым телам, растекающимся из-под платьев.
Толстяк-таракан лихо отбивает усами по столу ритм, оса-наездница в желто-черном облегающем платье оседлала его головогрудь. Потустороннее веселье захватывает почти всех: почтенные вдовы тетя Роза и тетя Рая запрыгивают на стол и, по-кафешантанному задирая колени, отплясывают под собственный визг:
Я гимназистка седьмого классу:Пью самогонку заместо квасу;Ах, шарабан мой, американка,А я девчонка, я шарлатанка!У тети Розы при этом количество коленей кажется почти бесконечным, кольчатое тело ее разворачивается, как разухабистая гармошка в руках сельского виртуоза на свадьбе – и белый туманный мазок лица раскачивается где-то на уровне второго этажа. Раина ажурная накидка взлетает и опускается бабочкиными крылышками, и моряк Соломон Наумович, радостно чирикая и по-птичьи дергая головой, подбирается к ней поближе.
Крыс Ратте крепко обвил хвостом упирающуюся для вида кошку в полосатом жакете. Кошка утробно мурчит и облизывается.
Белка Фрида, Юлина крестная, запустила лапки под тужурку студента Яши, млеющего от восторга. Они пьют на брудершафт, после чего она хватает поэта за хвост и пронзительно кричит:
– А вот расступись народ, щас змея запускать буду!
И со свистом вращает над головой тонкое длинное тело. Студент сверкает очками на капюшоне и показывает бессильные, лишенные яда зубы.
Тьма сгущается. Фонари и свечи лишь подчеркивают ее, но не разгоняют.
Глеб увидел достаточно. Наклонившись к тете Софе, он притворяется, что сделает неприличный комплимент. И для конспирации действительно делает его. А потом сухо и официально спрашивает, где у нее телефон. Софа вальяжно махает рукой куда-то вверх по ступенькам ближайшей лестницы.
– Будьте предельно осторожны, барышня! Я скоро вернусь, – бросает он Юле и через три ступеньки рвется вверх.
Юла беспомощно хлопает глазами. Она все еще думает, что просто слишком много выпила.
– Солесиндикат, центральная, – ровный девичий голос в трубке.
– 5-76 срочно, это Москит!
– Номер занят, Москит. Москва на проводе.
– Снимайте Москву на хрен с провода, код три пятерки, – орет Глеб. На линии щелканье, потом густой баритон шефа:
– Что у тебя?
– Мартин Янович, они раскрылись. Все. Только паука нет. Но остальных нужно брать как можно быстрее. Дорога каждая минута, они наглотались какой-то дряни и совершенно осатанели.
– Понял вас, Москит. Принимаю меры немедленно. Постарайтесь выиграть время, мне нужно минут двадцать. Отбой.
Во дворе – тьма. Настоящая, липкая, запредельная. Желтые точки фонарей даже не пытались бороться, они сдались на милость победителя-сумрака. Патефон хрипит, пластинка давно закончилась, и некому сменить ее или выключить аппарат. Двор как будто вымер. Можно подумать, что вся вакханалия действительно привиделась в алкогольном или морфиевом угаре: но чернильные сгустки темени тут и там, их пульсация, эманации страха и боли не могут не быть настоящими. Что-то вмешалось. Что-то резко прекратило фантасмагорию всеобщего веселья и хищного разудалого непотребства. Что? Первая мысль: «Паук!» Вторая: «Юла!»
– Юла! Юлка!! – кричит Глеб, срывая голос. В углу двора сдавленная возня, стоны. Отчетливо голос Крыса Ратте:
– Слишком рано. Она не готова.
И старческое хихиканье:
– Ну вот я и подготовлю. Чувствую, спешить надо. Каждая душа наперечет, каждое тело в дело.
Оскальзываясь на стертых ступенях, переворачивая столы – туда, скорее. Достать из кармана потайной фонарь, качнуть несколько раз динамо. Слабый, но верный лучик света в темном царстве. Далеко, слишком далеко, Старик, весь вечер масляно блестевший глазками на Юлу, крепко прижимает ее к себе шестью мохнатыми лапами. Держит у ее горла ритуальный обсидиановый нож. Юла хрипит, платье на ней разорвано. Паук, не стесняясь, запускает лапы в разрывы, тельце в пикейном жилете подрагивает от возбуждения. Соломенное канотье сбито на затылок, фасеточные глаза не мигают:
– Да-да, я подготовлю, уж будьте уверены.
Одним движением мохнатой лапы, острым, как клинок, когтем он сдирает платье. Матовая белизна кожи беззащитна в лунном свете, видны мраморно-голубые прожилки на груди. Паучьи щупальца ласкают ее, со жвал капает слизь.
Крыс продолжает пищать:
– Но по очереди я должен был быть первый. Она сначала должна быть моей!
Он не обращает внимания на Глеба, он увлечен только одной мыслью. Из уголка рта стекает ручеек слюны. Паук шипит: