Это было в Коканде
Шрифт:
Даже в ту пору, то есть почти за полгода до осени 1920 года, когда эмир Бухары, подстрекаемый агентурой Антанты, еще не открыл военных действий, направленных к свержению советской власти в Туркестане, Фрунзе как-то ощутил эту возможность и поспорил по этому поводу с одним из своих ближайших помощников и консультантов, бывшим полковником генерального штаба Несвицким, с мнением которого Фрунзе почти всегда считался. В генералы Несвицкий был произведен Керенским. Это был человек лет тридцати пяти, умный, желчный, много знающий и с такими манерами, что Митя Фурманов однажды назвал его «нашим Андреем Болконским». Это прозвище так за ним и осталось.
– Что вы твердите мне, что вожди басмачества сдались?
– горячо говорил Несвицкому Фрунзе.
– Разве все эти курбаши действуют самостоятельно? Ерунда-с…
– Они разбиты.
– Они могут взбунтоваться против нас в любой момент. Да и не только в них дело…
Фрунзе ознакомился с состоянием ряда частей фронта, начиная от Ташкента и кончая районами Красноводска и Кушки. И во многом это состояние никак его не порадовало.
– Нам необходимы два маршрута. Телеграфируйте Куйбышеву в Ташкент. Винтовки, сабли, револьверы, пулеметы… Обмундирование и седла… перечислял он генералу.
– Все… Вот мое личное распоряжение. Составьте в этом смысле доклад товарищу Ленину. Если у Куйбышева не найдется… я буду лично просить об этом Владимира Ильича. После проведенного нами съезда депутатов всех туркменских племен есть основания думать, что с туркменами все будет благополучно…
– По сведениям нашей разведки, англичане в Хоросане отчаянно нервничают, - как бы подсказал Михаилу Васильевичу докладчик Несвицкий.
Фрунзе кивнул.
– Да?..
– он усмехнулся.
– Надо полагать! Но в Бухаре далеко не так. Далеко не так… Эмир проводит мобилизацию и уже запасается современным оружием… современным снаряжением… Все это идет к нему особыми караванами… Эти сведения я получил вчера.
– Сведения точные?
– осторожно спросил Несвицкий.
– Абсолютно… - Ответив, Фрунзе покачал головой.
– Боюсь за Фергану.
Фрунзе оказался прав.
Через два месяца после этого разговора, то есть летом 1920 года, действительно начались волнения мусульманских частей, кем-то спровоцированных. Самым значительным из них было волнение узбекского кавалерийского полка, которым командовал Ахунджан.
Фрунзе немедленно отправился к месту событий.
Взвод курсантов сопровождал тот штабной эшелон, в котором он ехал. Вместе с ним прибыла и поездная команда. Поглядев на растерянные лица местных жителей, его встречавших, Фрунзе спросил с обычной для него требовательностью:
– Что же такое у вас? Открываете фронт Бухаре? До полного маразма дошли? Плохи у вас дела, товарищи… Вы - первые представители революции в крае… И как вы работаете?
Среди представителей города стоял и Блинов. Он только что, то есть одновременно с Фрунзе, приехал из Коканда в Андижан. Во время беседы, происходившей уже в вагоне, ему не пришлось разговаривать с Фрунзе. Не было повода, как он ни хотел этого. Но Фрунзе заметил его опущенную голову и угрюмый, пристальный взгляд.
– Кто это?
– спросил он у Несвицкого, когда представители города уехали со станции.
– Тот, с кем вы разговаривали?..
Несвицкий сказал, что это один из местных военных работников.
– Да вы видели его на съезде недавно. В Коканде! Он сидел неподалеку от вас в президиуме… - добавил Несвицкий, объясняя.
– Он кто? Казах или узбек?
– Нет… Он русский. Блинов по фамилии. Сейчас, по распоряжению товарища Куйбышева, Блинов переведен на политработу… Да вот, посмотрите… От него есть донесение.
И Несвицкий вместе с бумагами разведки подал Фрунзе письмо от Блинова:
– Это лично вам…
Разведка сообщала о разных случаях тревожного настроения в Андижане, о действиях Ахунджана. Было ясно, что Ахунджан фактически властвует в городе и поэтому так юлит на переговорах.
Комиссар Блинов докладывал командующему, что «по справкам, наведенным одним из ближайших друзей Ахунджана, Хамдамом, начальником первого туземного полка, удалось узнать, что Ахунджан близок к восстанию».
Сведения сошлись.
– Блинов здесь?
– Нет, он уже уехал… Он в Коканд уехал… - сказал секретарь, только что подошедший к Фрунзе и Несвицкому.
– Жаль, черт возьми… Запоздала почта… Ну, в общем все тут ясно… Николай Николаевич, вы только запишите себе в блокнот: вызвать Блинова, когда мы будем в Коканде…
Была уже поздняя ночь. Фрунзе прилег отдохнуть, но сна так и не было. Покряхтев, продумав все, что довелось сегодня услышать, он и совсем потерял сон. Тут уже постучал к нему проводник.
– Да, я не сплю. Входите…
Одеваясь, он попросил проводника согреть ему чаю.
– Морковный, Михайла Васильич.
– Ну, давайте морковного… И позовите Николая Николаевича… И товарища Несвицкого. Или просто передайте им, что я прошу собрать людей.
В салон-вагоне поезда Реввоенсовета собрались все сотрудники штаба на ночное заседание.
– Вопрос ясен, - обратился к ним Фрунзе.
– Национальные части дороги нам. Это дехкане, беднота, батраки. Еще сильны среди них националистические и религиозные предрассудки. Подчиняются им в силу привычки и обстановки. Этим пользуется верхушка - их начальники и курбаши. Они мутят им голову. Отдельные группы головорезов и бандитов, втесавшиеся в эти полки, до сих пор живут налетами и грабежами. Это надо прекратить. Это унижает звание бойца Красной Армии. Что скажет население?
– Фрунзе говорил негромко и спокойно, но в том чувстве, с каким была сказана последняя фраза, сквозило такое негодование, что всем показалось, будто он крикнул.
– Словом, толковать не о чем! Надо лечить больные места. Ахунджан дважды обманывал наше доверие. На заседании здешнего горсовета и партийного комитета Ахунджан снова сказал, что не может подчиниться приказу Реввоенсовета. Он категорически заявил об отказе.
– Плюет! Он здесь царь, - вдруг долетело из коридора, из группы штабистов.
Фрунзе скользнул глазами, будто не замечая реплики.
– Он мятежник. И связан с мятежниками. Предположения подтвердились, жестко заявил Фрунзе.
– Значит, остался один разговор - оружием.
Было решено завтра утром вызвать Ахунджана и его командиров в Ревком на совещание. Фрунзе распорядился, чтобы полк, принадлежащий Ахунджану, был без патронов выстроен на городской площади и рядом с ним так же была построена татарская бригада, которая только что пришла с Поволжья и считалась дисциплинированной воинской частью. Кроме этого, Фрунзе приказал на все выходы из города выслать заставы.