Это не любовь
Шрифт:
Юлька, пунцовая до корней волос, смотрела на него исподлобья и тяжело дышала. Вот же гад какой! Бьёт по самому больному.
– Хорошо, – прошипела она, – я – плохая, неразборчивая, безалаберная… какая там ещё? Меня можно только стыдиться и… брезговать.
Последнее слово она проговорила с трудом и тут же всхлипнула. В глазах защипало от подступивших слёз.
– А вы тогда какой? Знаете, Александр Дмитриевич, если я кого-то брезгую, то целоваться с ним точно не стану. Ну и всё остальное тоже. А вы…
– А я не лучше, – легко признал Анварес.
Он уже успокоился, но стал, по ощущениям, гораздо дальше и отчуждённее, чем когда гневался.
– Да нет, даже хуже, гораздо хуже, – продолжил устало. – Потому что я понимаю, как плохо то, что я делаю, и тем не менее...
92
Юльке до зуда хотелось узнать подробнее про «тем не менее», но он, заложив руки в карманы, прошёл в гостиную, всем видом показывая, что разговор окончен. Обронил мимоходом:
– Можешь принять душ, если хочешь. Всё чистое в ванной, в шкафу. Ну и спальня в твоём распоряжении.
– А вы? – посмотрела с тоской на него Юлька, забыв в этот миг про обиду.
– А мне надо поработать. Потом лягу здесь, на диване.
Расстроенная, она прошла в ванную. Душ её освежил, выгнал остатки хмеля, но вот душу так и рвали противоречивые чувства.
С одной стороны, он ужасно её уязвил этим своим «брезгую». Она даже всплакнула под душем. Никто ещё так её не оскорблял. И никому другому она подобных слов ни за что не спустила бы.
Но с другой стороны, он, совершенно не таясь, заявил, по сути, что не может без неё. Не это ли предел её мечтаний?
В уме она твердила себе, что надо быть гордой, обидеться, не разговаривать, просто пойти и лечь спать, а утром уйти. Но душа-то рвалась к нему. Нестерпимо хотелось сломить его отчуждённость. Целую неделю ведь ждала, когда они наконец останутся наедине.
А ещё она чувствовала, что если не помирятся сегодня, то больше никаких «наедине» и «вместе» уже не будет.
И потом, уговаривала она свою гордость, если взглянуть на неё его глазами, то картина и впрямь вырисовывается не слишком достойная: на него тогда в клубе набросилась, затем – чёртов Хэллоуин, тот жуткий случай в Первомайском, теперь вот в кафе…
Думает, наверное, что она всё свободное время гуляет по злачным местам, пьянствует и знакомится со всеми подряд. А то и целует… припомнил же, гад.
И всё-таки он ревновал, хоть и сам этого не желал признавать. Страшно ревновал. И мучился. Она это видела. Или чувствовала.
Но в то же время догадывалась, что в его случае ревность не подогревает пресловутые собственнические чувства, а, скорее, может стать поводом отвернуться от неё насовсем.
Юлька выскользнула из ванной. Сделала пару шагов и остановилась в нерешительности. Подойти к нему или всё же отправиться спать?
Из гостиной в коридор лился свет, бликуя жёлтыми прямоугольниками на тёмном полу. Значит, работал, ну или что он там делал.
Поколебавшись с минуту, она направилась в гостиную. Преодолевая внутреннюю дрожь, что звенела в груди не то от волнения, не то от страха, она подошла к нему.
Анварес и впрямь работал. Сидел за столом и читал толстенную книгу. В руках вертел карандаш. И так был увлечён, что не видел Юльку. Ну или делал вид.
Юлька приблизилась, встала за спиной. Заметила – карандаш в руке замер. Но сам он молчал и не поворачивался. Пару мгновений она, замерев, жадно разглядывала его.
Смуглые руки и шея контрастировали с белой футболкой. Чёрные, слегка вьющиеся волосы коротко пострижены и аккуратно уложены, но на макушке один завиток упрямо торчал вверх.
Юлька неосознанно пригладила вихор и почувствовала, как сразу напряглась спина. Захотелось вдруг коснуться его кожи, потрогать плечи, руки, шею, запустить пальцы в волосы. И сдерживаться она не стала.
Провела рукой сначала слегка, затем – смелее. Нежно обвила ладонями шею, уловила, как он рвано выдохнул, сглотнул. Потом резко отложил карандаш и поднялся, с шумом отодвинув стул. Она инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на стеллаж с книгами. Внутри тотчас всё всколыхнулось и замерло в сладостном ожидании. Он шагнул к ней, глядя в упор. Правой рукой упёрся в полку, совсем рядом с её лицом. Чуть склонив голову, наблюдал за ней. И как же быстро менялся его взгляд! Пронзительная и холодная синева стала тёмной, глубокой, затягивающей, как бездонный омут.
– Почему не спишь? – спросил он. И в голосе явственно слышалась знакомая хрипотца, от которой руки, плечи, спину тотчас осыпало мурашками.
– Хотела пожелать спокойной ночи, – прошептала Юлька, не сводя с него глаз.
От его близости заходилось сердце, колотясь гулко и быстро-быстро, и тело резонировало в такт ударам, отзываясь дрожью. Тепло струилось по венам, а низ живота наливался тягучей истомой.
«Ну же… поцелуй меня»
Он, словно разгадав Юлькины мысли, опустил взгляд на её губы. Смотрел секунду, другую, и как будто на глазах пьянел. Грудь его вздымалась тяжело и часто. Затем той рукой, что упирался в полку, поймал её затылок, притянул к себе. Второй обхватил за талию, прижал крепко и, шумно выдохнув, прильнул к губам.
«Наконец…», – мелькнула последняя осознанная мысль. Затем очертания комнаты поплыли, и Юлька сомкнула веки, целиком и полностью отдаваясь своим ощущениям.
Целовал он с какой-то неистовой, неутолимой жадностью, точно в последний раз. Или же как будто доказывал себе, ей, кому угодно, что она – вся, целиком принадлежит только ему. От такого напора голова шла кругом, ноги совсем ослабли. Тогда он подхватил её на руки, легко, точно она совсем невесомая. Перенёс на диван – диван ближе. А ждать он явно не мог. И так слишком долго ждал. Неделю целую! И весь свой пыл, всю страсть, больше не сдерживаясь, обрушил на неё.
Так сладко мучил губы, так горячо опалял поцелуями кожу, так нетерпеливо и беззастенчиво ласкал, заставляя терять рассудок, изнывать, плавиться…
93
Спать было неудобно, твёрдо, тесно, жарко. До спальни они ночью так и не добрались. На диване, утомлённые, и уснули, в объятьях друг друга.
Впрочем, Юлька, не задумываясь, променяла бы самое комфортное ложе на вот этот узкий и жёсткий диван, если рядом с ней будет Анварес. Спать у него на груди, видеть его вблизи, вдыхать запах – это такое блаженство.