Это - убийство?
Шрифт:
— Нет, дело не в этом, — сказала она. — Я думаю не о себе. Мне все равно, что со мной будет. Я боюсь за тебя.
— За меня?
— Да.
— Но я о себе не слишком беспокоюсь. Писателю вовсе не обязательно иметь безупречную репутацию.
Она невесело улыбнулась:
— Я говорю не о твоей репутации. Гораздо больше меня тревожит твоя безопасность. Наверно, ты сочтешь это за мелодраматические глупости, но… Ты не знаешь Тома Эллингтона так, как я его знаю…
Ривелл поледенел от мысли, что ведь и она сама не знает о муже того, что знает он.
— Ты хочешь сказать, что мне надо опасаться подлости с его стороны?
— Все может быть, — подтвердила она. — Конечно, ужасно — говорить такое о своем муже, но, увы, это правда. В припадке ревности он способен на все. Поэтому нам надо быть очень осторожными.
Поэтому в последние две недели семестра они виделись редко. Наверно, так к лучшему, думал Ривелл, потому что учителя уже поговаривали о странной дружбе между секретарем директора и женой преподавателя. Доложили об этом и директору. Но к концу семестра сплетники были посрамлены, ибо Ривелл и миссис Эллингтон перестали мило беседовать по часу у края центральной площадки, на виду у всей школы. Раза два она навестила Ривелла в его комнате, но оставалась там недолго.
Ривелл продолжал много размышлять над «делом», как он называл свое главное занятие. Еще никогда в жизни он так не напрягал свою голову. Ведь теперь все зависело от того, успеет ли он за время, оставшееся до отъезда Эллингтонов, найти необходимые улики. Быть в полной уверенности в виновности Эллингтона и не иметь ни одного достоверного факта — это приводило его в отчаяние, близкое к помешательству. День за днем он просиживал за столом у окна в своей комнате, листая блокнот, испещренный карандашными пометками, в надежде на озарение. Он даже послал в Ислингтон за своей портативной пишущей машинкой и аккуратно перепечатал все свои записи, рассчитывая тем самым облегчить себе решение задачи.
Наконец настал конец семестра. Школяры и учителя разъехались, и в школе воцарилась атмосфера запустения и одиночества. Вечером накануне каникул эконому Эллингтону в актовом зале торжественно преподнесли в дар шикарный дорожный баул из телячьей шкуры. Речь доктора Роузвера была поистине образцовым примером уважительного прощания с коллегой. Он говорил о многолетней самоотверженной службе Эллингтона в школе, затем намекнул на ухудшившееся здоровье эконома, каковое должно поправиться при более спокойной и здоровой жизни в колониях.
— Чтобы он смог увезти с собой все наши добрые пожелания, мы дарим ему этот саквояж.
«Прекрасно сказано», — пробормотал себе под нос Ривелл.
Пребывание самого Ривелла в школе после окончания семестра становилось бессмысленным, но директор радушно предложил ему задержаться еще на несколько дней. Ривелл с благодарностью принял приглашение и тем же вечером в своей комнате сделал последнюю решительную попытку найти тот узелок, распутав который можно раскрыть оукингтонское дело.
Прежде всего он напечатал сводный перечень всех имевшихся против Эллингтона подозрений:
1) Наличие ясных мотивов обоих убийств.
2) Отсутствие алиби на тот промежуток времени, когда произошло второе убийство. (Не было алиби и в первом случае.)
3) Револьвер, с помощью которого совершено второе убийство, принадлежащий Эллингтону.
4) Свидетельство его жены о том, что он человек жестокий и склонный к насилию.
5) Его решение покинуть Англию вскоре после случившегося.
Очень впечатляет, думал Ривелл, перечитывая запись. Ночь была холодной для середины лета, и он плотнее закутался в свой домашний халат. И тут он вспомнил о халате убитого мальчика, лежавшем у края бассейна. Если мальчик был застрелен, халат неминуемо запачкался бы кровью. Но на халате следов крови не нашли. Значит, убийца подменил одежду, уничтожив испачканную кровью. Откуда же взялся новый халат?
Ривелл почувствовал наконец робкую надежду на удачу. Ведь халат так или иначе должен будет привести к Эллингтону! Нельзя терять времени! Наскоро потолковав с мажордомом Браунли, он выяснил, что халат был увезен детективом Гатри вместе с другими вещами убитого Маршалла.
Эта новость Ривелла не обрадовала, потому что Гатри был последним человеком, у кого бы он хотел просить помощи, считая, что Гатри бросил расследование слишком поспешно. Кроме того, сыщик относился к молодому «детективу-любителю» не слишком серьезно, что было абсолютно несправедливо, если сравнить их успехи. Но ничего не оставалось иного, как срочно разрешить казус с халатом. И Ривелл, после долгих колебаний, сочинил такое письмо:
«Дорогой Гатри!
Я все еще развлекаю себя расследованием недавних здешних происшествий. У меня возник интерес к тому халату, который был найден у края бассейна. Если он все еще в вашем распоряжении, я хотел бы взглянуть на него в удобное для вас время, но как можно скорее.
Он был доволен стилем своего письма. Похоже, ему удалось не выдать всей важности этой улики и не выйти из образа прилежного студента, раскапывающего материалы для дипломной работы. Гатри наверняка посмеется над дилетантом, ломающим голову над задачей, которая благополучно разрешена.
Едва Ривелл успел подписать письмо и вложить его в надписанный конверт, как в гости пришла миссис Эллингтон. Она вернула ему книги, которые он давал ей почитать для общего образования.
— Мы уже начали упаковывать вещи, — сообщила она. — Я не хотела, чтобы твои книги случайно попали в наш чемодан.
Он предложил ей кресло, но она отказалась:
— Нет, мне нельзя оставаться, уже слишком поздно. И потом, ты ведь занят.
Она подошла и посмотрела поверх его плеча на стол.
— Ты написал письмо Гатри?! Колин, ты что же… ты узнал, кто это сделал?
Он улыбнулся, встретив взгляд ее широко раскрытых глаз.
— Пожалуй, еще не до конца, Розамунда. Но дело приближается к развязке. Мое письмо к Гатри, если повезет, способно все поставить с головы на ноги.
— Но ведь сейчас все разъехались! Здесь никого нет!
— Да, очень жаль, что мне не удалось кое до чего додуматься раньше… — осторожно ответил он. — И потом, если в подозреваемых остаются многие, это дает мне преимущества. Гатри поступил в свое время не лучшим образом, нагнав сюда своих полицейских.