Чтение онлайн

Впрочем, не все так плохо: насчет шестнадцати раз в тридцать четыре года – сущая правда. И вы попробуйте-ка, найдите какого-нибудь Жорина, Порокова или даже, Боже упаси, глянцевого Митю, который смог бы это повторить. Не найдете; впрочем, большинство из им подобных меня перепьют, и если вам нужен повод порадоваться, то вот он.

– А где гарантия, что муслимы не закупорили противоположный слив? – спрашиваю пухлого диггера, запаковывая мобилу и – отдельно – аккумулятор в другой пакет Pattera: наполовину из насущного интереса, наполовину из желания перевести мысли на другой фронт.

– А гарантии, что муслимы не закупорили противоположный слив, – говорит Данило, пошатывая покатыми плечами в такт неизвестно чему и прикуривая вонючую советскую дрянь под названием LDLights, – ее, в общем-то, нет.

Забыл сказать, кстати: противоположный слив находится на Софийской набережной, в квартале от Болотной площади – той, где пьяный Азимович когда-то давным-давно, три жизни назад, вещал про рай и ад. Уж не знаю, к какой категории отнес бы Азимут место моего теперешнего нахождения. Лимб???

Я не был здесь с тех пор, как Замоскворечье отдали мусульманам; и, конечно же, пейзаж с горбатым мостиком, на котором когда-то вместо караульных с автоматами стояли смешные любители мутированной москворецкой рыбы с удочками, – этот пейзаж с куполом «Балчуга» в левом верхнем углу, от которого вдруг так резко пахнуло давнишними идиллиями, он мне что укол в спину. Не Париж, конечно, но что-то внутри постанывает.

Однако удивительное – рядом! Кое-что, оказывается, за все это время не изменилось. Со стороны Болотной, прямо как в старые добрые времена, доносятся усиленные матюгальниками вопли митингующих. Вот ведь что значит аура места. Когда-то онисты, еще до войны и даже до Азимовича, сгоняли сюда покричать всех отщепенцев системы от сайко-патриотов до еврейских либералов. Сейчас ни тех, ни других здесь нет и быть не может по определению, а митинги на Болотной словно бы и не прекращались. Бодрящие звуки вдохновенного спича безымянного трибуна огибают низкорослые крыши прибрежных строений, стелятся по мутным волнам Москвы-реки и обрывками, вместе с удушающими клубами жары, залетают в мой слив. Их ни с чем не спутать.

Впрочем, появились новые веяния: теперь в матюгальники на Болотной орут по-арабски. Хотя, возможно, мне так кажется из-за гортанного горского акцента, и на самом деле оратор вещает на ломаном русском. Такое ведь тоже может быть. Оно конечно, язык неверных борщей здесь не в моде; но его очевидный плюс в том, что его еще помнят, тогда как с арабским и чеченским сложнее – поди угадай, когда все их выучат. Но вообще их дело, конечно, на каком языке орать в матюгальник. Да хоть на суахили. Ребята честно отвоевали свой кусок урбана и могут творить на нем все, что сочтут нужным.

– Ты говорил, есть лом?

– А то, – склабится Данило. – Лежит под крайним прутом с твоей стороны.

Я нащупываю под прутьями решетки ржавую железяку. Вид у нее такой, как будто она, как и кирпичная кладка от фабриканта Захарова, была положена сюда еще при Екатерине.

– Уверен, что не сломается? – спрашиваю Данилу.

Тот честно отвечает:

– Не уверен. Но другого все равно нет. В крайнем случае можешь доплыть под водой до причала и вылезти прямо на набережной. Вроде как постов на ней нет, а с мостов причалы особо не просматриваются. Если не будешь особо отсвечивать – проскочишь.

Конечно, проскочу, родимый. И даже успею распаковать запайку на пакете до того, как получу пулю в голову или ятаган под ребро. Тебе как аполитичному неформалу будет трудно это понять, но вид человека, прилюдно вылезающего с едва прикрытым срамом из мутных вод Москвы-реки посреди мусульманской зоны, вызовет некие вопросы у ее обитателей. Даже если это не абреки-ваххабиты, а светские прохожие.

– Ладно, друг. Спасибо тебе, – благодарствую, отсчитывая Даниле четыре тысячных купюры. – И не запирай люк на входе, ладно? Хрен знает, как я буду возвращаться обратно. Если буду.

– Да я-то что? – пожимает пухлыми плечами Данило. – Я, конечно, не запру. Ну так другие запрут, хули. Там же Екатерининский парк, памятник христианской культуры. Вечно придурки эти бородатые с хоругвями шастают. Бдят, нах. Но у меня там другой ломик заныкан, если что. В шахте, под нижней ступенькой. Возьмешь и вышибешь люк, я всегда так делаю. И не забудь у чурок фонарик прикупить. А то на ощупь можешь и не дойти, по знакам идти вернее будет. Ну давай, пока.

Данило производит весьма потешные манипуляции, пытаясь через горловину просунуть купюры под костюм ОЗК, чтобы положить их в карман рубашки. Положив, разворачивается и уходит вон. Две-три секунды – и покатая сколиозная спина исчезает во тьме. Еще секунд десять слышны всплески-шаги, но потом исчезают и они. Смешно. Парень на полном серьезе рассматривал возможность того, что я могу пойти обратно через эту клоаку без света – видимо, предположив, что среднестатистическому человеку ничего не стоит преодолеть семь километров в незнакомом замкнутом пространстве, не видя не зги и нашаривая Верный Путь руками по стенам.

Я цепляю на глаза очки для плавания (маски у него, конечно же, не оказалось), закусываю трубку и лягушкой распластываюсь по дну, чтобы найти лаз. Сверху, выше уровня воды, решетка водостока подозрений не вызывает; но под водой два из ее прутьев спилены до основания. Это сделали диггеры, причем еще до войны. Зачем именно, я так и не понял: тогда ведь не было нелегалов, тайком пытающихся пробраться в мусульманскую локалку через сточный коллектор (равно как не было и самих локалок, а на тех, кто предсказывал их скорое появление, смотрели как на городских сумасшедших). Но диггеры – народец замороченный (а вы попробуйте проводить столько времени под землей и таковыми не стать). Их души под стать тоннелю, в котором растворился сейчас Данило: еще большие потемки, чем души всех остальных.

Напротив, на другом берегу, всего через несколько десятков метров, – такой же водосток с такой же решеткой. Во всяком случае, так сказал Данило. Беда одна: с момента разделения города на локалки сей факт он не проверял.

Жидковато, чего уж там. Но других вариантов не было. А значит, будем надеяться, что муслимы за восемь лет самостийного жития по шариату не обнаружили диггерский сюрприз и не приварили отпиленные прутья на место.

Взрыв раздается, когда я нахожусь где-то посередине реки. Вода амортизирует звук, но мне и на дне чуть перепонки не вышибает. Матерь Божья, я не слышал такого с войны! И тут не надо быть специалистом, чтобы понять: это вовсе не та хлопушка, которыми вайнахские братки – главные после ваххабитов траблмейкеры Московской городской исламской атвономии – потчуют друг друга ежедневно, разруливая «дела» и мстя за надругательства над папахой троюродного дедушки. Это очень, очень серьезный взрыв. Никогда не разбирался в этом хитром физико-саперском пересчете на граммы в тротиловом эквиваленте, но на неискушенный взгляд не чуждого войне человека – небоскреб-другой таким залпом снести можно.

Спросите: при чем тут Азимович? Да бросьте. Он здесь – и этот фейерверк тоже грохает именно здесь. В отсутствие связи одного с другим я не верю.

Одно «но». О том, что Азимут кантуется именно у муслимов, знаю пока только я – разумеется, не считая самого Азимута и Равиля. Или уже не только я?

Странно и в то же время приятно: у меня начинает сосать под ложечкой. Когда-то, пока не началась война, я очень любил приключения; да и сама война ближе к концу, когда страх окончательно приелся и улетучился, стала казаться мне приключением: идешь и не знаешь, скольких человек подстрелишь или сколько раз подстрелят тебя… И вот сейчас я, услышав взрыв, тоже подспудно думаю о приключениях. Понимаете? А вовсе не о развешанных по стенам внутренностях тех, кто оказался рядом (а кто-то ведь наверняка оказался). Странно и непонятно ты, нутро человеческое, – философствую, влезая под все еще подпиленные – эврика! – прутья водостока на противоположном берегу и искренне надеясь, что взорвали не Азимовича.