Евдокия
Шрифт:
Фесунько открыл калитку.
Столяр спокойно вошел в загон и принялся выламывать остатки изгрызенной балки.
Дэйзи внимательно смотрела за его действиями.
Потом вдруг тихонько протрубила.
То ли от нового человека, то ли просто от снедающей ее вселенской тоски.
Данилыч повернулся и ласково погладил ее морщинистый хобот.
– Эх ты, Евдокия, – так переиначил он на русский лад ее иностранное имя. – Голова твоя – два уха… Такая большая – и такая глупая. Что же ты вытворяешь? Стоишь тут и не ешь ни хрена. Так ведь и окочуриться недолго.
Дэйзи моргнула маленькими глазками.
А потом вдруг подняла хобот и принялась с любопытством перебирать густую данилычеву бороду.
Фесунько замер: за последнее время это было первым случаем, когда безучастная слониха чем-то заинтересовалась.
Поиграв бородой, Дэйзи подхватила с полу березовый веник и как ни в чем ни бывало захрустела ветками. Маленький рот ее, казалось, изогнулся в подобии улыбки.
Кто-то сбегал за директором.
Залевский на цыпочках подошел к загону. Он боялся признаваться даже себе во внезапной радости. Но перелом был налицо.
И с этого дня дело прошло на поправку.
Дэйзи начала есть.
Правда, Данилыч навещал ее каждый день. Гладил хобот, похлопывал по ушам. И приносил в кармане морковки. Слониха грызла их так, будто в жизни не ела ничего более вкусного.
Через некоторое время она снова начала работать.
Правда, на манеже Дэйзи обязательно требовалось видеть Данилыча, сидящего напротив выхода в первом ряду.
Зато к привычным номерам прибавился еще один.
Слониха стала изображать парикмахера.
Ее выпускали, одетую в зеленый передник, из кармашка которого торчали огромные ножницы и расческа. На арене стояло кресло и зеркало. Как в настоящей парикмахерской.
Данилыч со своей бородой красовался на привычном месте.
Конец ознакомительного фрагмента.