Чтение онлайн

— Что с тобой, ангелочек, что? Кто терзал тебя? — спрашивала она со слезами на глазах.

Но племянник лишь корчился, извивался и стонал. Берта велела позвать лекаря, сама пыталась успокоить страдальца, вытирала пот на его лице и приговаривала:

— Потерпи, голубчик, потерпи! Мы прогоним кошмары и вылечим тебя. Столько ты страшного наговорил, что и мне жутко стало.

Генрих ещё страдал от рези в животе, но постепенно телесную боль сменила другая, ещё более острая — душевная боль. Он понял, что в бреду о чём-то проговорился. Но о чём? Это было так важно знать, что он даже привстал и посмотрел на императрицу умоляющим взглядом.

— Тётушка, о чём я говорил в беспамятстве? Умоляю, тётушка, вспомни, скажи! — просил он.

Императрица поняла, что напрасно обмолвилась о том, что открыл племянник в бреду, и попыталась исправить ошибку.

— Ах, Генрих, тебе явились кошмары из детства, когда ты ложился спать голодный и тебе снились волки.

— Да, да, так и было, я вспомнил, — согласился Генрих. — Я даже видел тех диких зверей, которые терзали меня.

Берте стало легче. Никак не должен он знать, считала она, о том, что он поведал в бреду. Теперь это её, и только её тайна, если николаиты не разнесут её по всей державе.

Спустя два дня маркграфа Генриха увезли в Штаден. Он был ещё слаб, как после долгой и тяжёлой болезни. Графиня Гедвига пришла в отчаяние, когда увидела, как слуги под руки вывели его из дорожной коляски. Лишь только Гедвига осталась с сыном наедине, она попыталась узнать, что с ним случилось.

— Уж не Рыжебородый ли тому виною? — спросила мать, как только сына уложили в постель.

— Нет, матушка, виною тому я сам, не удержался в седле и упал с лошади, что-то повредил внутри, — придумал Генрих самую расхожую ложь.

Он пришёл в себя через неделю домашнего покоя. Уже не проводил полные дни в постели, ходил по замку, заглядывал в конюшню, чтобы приласкать любимого коня Курта. Но Гедвига заметила, что с сыном всё-таки что-то происходит. Он перестал улыбаться, и на его лице появилось нечто страдальческое. Маска страдания не сошла с него даже тогда, когда на дворе замка нежданно-негаданно появился крестьянский возок и из него вышла княжна Евпраксия, сбежавшая из Кведлинбурга.

Маркграф Генрих Штаденский расстался с юностью и переступил порог, за которым становятся мужчиной. На его лице прорезались суровые складки, поджались полные губы, в каштановых волосах блеснула ранняя серебряная нить. Но больше всего о переменах говорили глаза Генриха. Они потеряли тёплую голубизну, зрачки стали острыми и постоянно были в поисках добычи, как у рыси, которая вышла из логова на охоту за дичью. Он, потомок рода гордых графов Штаденских, которые шли прямой ветвью от Саксонского графского дома, давшего короля Генриха Птицелова, основателя династии, не мог простить обид и позора, нанесённых ему. Генрих Штаденский хорошо знал прошлое своих дедов и прадедов, гордился ими и до сих пор считал, что способен с честью носить имя Штаденов. Увы, он таки оступился, и теперь несмываемое пятно позора навсегда останется на нём, ежели он не смоет его кровью врага. И тем врагом был сам император Генрих IV, Рыжебородый Сатир, породивший неслыханное зло для всей Римско-Германской империи — орден николаитов с его сатанинским уставом. Обо всём этом Генрих Штаденский думал постоянно, и даже во сне к нему продолжали приходить кошмары из недавней яви.

Возвращение Евпраксии из монастыря не внесло в душевное состояние Генриха изменений. Он не почувствовал при виде невесты никакого всплеска радости, смотрел на неё печально и удивился лишь тому, как она повзрослела и похорошела. Ещё заметил, что и в её лице поубавилось весёлости. Спросил равнодушно:

— Ты почему так неожиданно приехала и что значит этот крестьянский возок?

Княжна тоже не ощутила радости при встрече с женихом. Она отвыкла от него, и он показался ей чужим. А страдание на его лице и настороженность во взгляде подсказали ей, что и она для него стала чужой. Совсем не так они встречались, когда Евпраксия приезжала из Кведлинбурга на побывку.

Появившаяся на дворе графиня Гедвига тоже удивила княжну. Вид у неё был горестный, словно после недавних похорон кого-то из дорогих и близких ей людей.

— Здравствуй, матушка. Какое несчастье вас постигло? — спросила Евпраксия и поклонилась Гедвиге.

— Я вижу, что и тебя не миновала беда. Ты ведь сбежала из обители. Этот бедный возок и твой вид — всё говорит, что ты уходила тайком из Кведлинбурга.

— Всё так и было, матушка. Но об этом потом. Нам бы умыться с дороги и поесть. Мы голодны.

— Да, я сейчас распоряжусь, — сказала Гедвига и повела всех в замок.

Несколько дней Евпраксия и Генрих встречались лишь за полуденной и вечерней трапезой. Они спрашивали о здоровье друг друга, о каких-либо мелочах быта и о том, чем занимались. Генриху оказалось интересным узнать, как Евпраксия справилась с изучением латыни. И читает ли она немецкие книги. Княжна отвечала, что то и другое у неё занимает много времени, а чтение латинских и немецких хроник приносит ей удовольствие.

Наступила третья зима, как Евпраксия покинула родной Киев. И она сочла, что пора напомнить Генриху о том, зачем он привёз её в Германию. Сам он, как показалось Евпраксии, вовсе забыл о своём желании и долге перед нею. Однажды она сидела у камина в покое, который называли библиотекой, и читала поэму Вергилия «Энеида». И когда вошёл в залу Генрих и остановился неподалёку у окна, Евпраксия спросила без обиняков:

— Дорогой жених, ты не забыл, с какой целью я провела два с половиной года в монастыре и какой долг ты должен исполнить?

Маркграф смутился. Он понимал, что Евпраксия права. Но и он не забыл своего долга. Больше того, не проходило дня и ночи, чтобы он не помнил о нём. Но что он мог поделать с собой, ежели над его существом довлел страх перед супружеством, порождённый минувшими испытаниями. Генрих отчётливо понимал, что, возложив на себя супружеский долг, он не сможет его выполнить. Сознание того убивало в нём всякие побуждения сказать невесте о том, что да, им пора идти под венец. Оставив без ответа вопрос Евпраксии, Генрих покинул библиотеку.