Чтение онлайн

Маркграф Генрих ушёл из жизни на неделю раньше, чем преставилась императрица Берта. Она скончалась 27 декабря 1087 года. Проводные колокольные звоны оповестили народ Германии об утрате любимой государыни, и держава окуталась в траур. Генрих IV почтил похороны супруги. И ему запомнился этот день на многие годы. Он будет скорбеть о том, что свёл в могилу одну из самых прекрасных женщин Германии. Но то будет позднее раскаяние.

Овдовевшая так неожиданно Евпраксия ощущала в себе некую безучастность к происходящему в Штадене. Она словно окаменела, и как бы не она, а кто-то другой принимал участие в похоронах. У неё не было слёз по покойному мужу, и смотрела она на него словно на чужого, недоумевала: зачем и кому нужно было её замужество с чуждым ей по духу человеком? И думала она только о том, чтобы поскорее свершился обряд похорон и она смогла уехать в родную Русь. Жажда вырваться из чопорной среды Штадена была настолько сильна, что Евпраксия не находила себе места. И вместо того, чтобы стоять у гроба покойного супруга, она неприкаянно бродила по замку, словно потеряла нечто более важное, чем муж. Однако, глядя на неё, княгиня Ода думала, что её племянница страдает от потери Генриха, подходила к ней, прижимала к себе, успокаивала, как это делают на Руси:

— Ты поплачь, родимая, поплачь, и горе осядет.

Похороны Генриха в фамильном склепе Штаденского храма Святого Бонифация были многолюдными. Прощались с ним сотни горожан и вассалов, съехавшихся со многих земель Нордмарки маркграфов. Генриха любили и горожане, и крестьяне. Печаль была общей. В последний миг прощания пролила слёзы и Евпраксия. Она вспомнила, что все полтора года супружества Генрих был с нею нежен и ласков. В эти последние минуты она вдруг поняла, что потеряла достойного уважения человека. Не в силах сдержать хлынувшие слёзы, она прижалась к тётушке Оде и зарыдала. Она прощалась не только с супругом, но и с теми безмятежными днями в замке Штаден, кои пролетели со дня свадьбы, как стая птиц. Всё-таки ей было что вспомнить, хотя бы потому, что она сотворила из «ангелочка» достойного мужчину.

Слёзы Евпраксии влились в реку людской печали. И только одно лицо поражало всех своим равнодушием. Рядом с плачущей Гедвигой стоял её сын и брат Генриха молодой граф Людигер Удо. Он был моложе Генриха на два года. Среднего роста, широкоплечий, с крупным, грубо высеченным лицом, он смотрел на обряд похорон холодными светло-голубыми глазами, и губы его застыли в презрительной усмешке. Евпраксия лишь на мгновение подняла на него глаза, но ей показалось, что он ударил её по лицу. Такая сила была в его взгляде, и она перестала плакать, сильнее прижалась к Оде, ища у неё защиты.

А через два дня после похорон маркграфа Генриха в Штаден примчался гонец из Кёльна. Он привёз повеление императора графине Гедвиге явиться в Кёльн и почтить память скончавшейся императрицы Берты. С нею отбывала и княгиня Ода. Расставаясь с Евпраксией, заботливая тётушка посоветовала:

— Ты побереги себя, родимая, и будь подальше от Людигера, а Романа держи рядом. А как вернусь из Кёльна, мы подумаем о твоей судьбе.

— Я, пожалуй, через неделю уеду домой, — возразила Евпраксия. — Всё здесь чужое мне.

— Но у тебя есть долг перед покойным. Ты это знаешь. И ты — маркграфиня, наследница всего, что принадлежало Генриху в Нордмарке.

— Господи, это мучительно сознавать, потому как мне ничего не надо. Да и Людигер того не отдаст, — размышляла Евпраксия. И пошла навстречу княгине: — Хорошо, тётушка, я дождусь тебя.

С отъездом княгини Оды в замке вновь воцарилась гнетущая тишина. Утешением Евпраксии были лишь Родион и Милица. Ей было с кем отвести душу, унять сердечные боли. Однако за минувшие полтора года и Родион с Милицей отдалились от неё. Вскоре после свадьбы разумный Родион поборол свою тайную страсть к княжне и пришёл к ней с поклоном. Смиренно опустив голову, попросил:

— Матушка княгиня, дозволь мне, боярскому сыну Родиону и боярской дочери Милице сойтись в семеюшку.

Тогда у Евпраксии пропал весёлый блеск в глазах, улыбка сошла, она побледнела, но милостиво дозволила.

— Вы достойны друг друга. Но как же без венчания?

— Полно, матушка, нам вдосталь твоего благословения.

— А что же Милица думает? И будете ли вы служить мне?

— Верой и правдой будем служить. А Милица тут, рядом. — Родион метнулся к двери, распахнул её и позвал: — Милица, тебя...

Сенная девушка Милица вошла тотчас, потому как ждала зова за дверью. Её лихоманило от страха. Боялась она, что княгиня, страдая сердечной болестью к Родиону, запретит ей и думать о супружестве. А то, что Евпраксия любила своего гридня, Милица знала давно. Бледная, дрожащая Милица не смела поднять головы. А её госпожа рассмеялась.

— Красна девица, да люб ли тебе сей вольный сокол? — спросила она.

— Люб, матушка, люб! — крикнула Милица и брякнулась в ноги княгине. — Благослови нас, родимая!

— Подойди, сокол, встань и ты на колени, коль волюшка надоела, — по-прежнему весело сказала Евпраксия.

— Слушаюсь твоего повеления, матушка, — ответил серьёзно Родион и встал рядом с Милицей.

Красивая то была пара. Евпраксия полюбовалась ими, подумала: «Ох и детишек нарожают эти петушок да курочка». Она достала с груди православный золотой крестик, с коим и после ухода в католичество не расставалась, перекрестила им Родиона и Милицу трижды, как могла, торжественно завершила обряд.

— Благословляю вас на супружество, нарекаю мужем и женой. Служите друг другу по Божьим заповедям. Да прошу милости у Всевышнего за мою вольность.

Тогда же Евпраксия наградила молодожёнов деньгами и велела купить им домик в Штадене.

— Хочу, чтобы вы были вольными, но жили рядом. Потому как без вас я пропаду.

Так и было. Купили Родион и Милица домик, поселились в нём, но каждый день шли в замок на службу. Теперь же, когда Евпраксия овдовела, а в замке появился Людигер Удо, она отвела им покой рядом со своей опочивальней. И не напрасно.