Фабрика мертвецов
Шрифт:
Митя схватился за манжет рубашки…
Над его плечом свистнуло… и тяжелый нож вспорол воздух. Посеребренное лезвие прошило шелк розового платья насквозь, будто под ним и не было спины. Шелк с треском распался, и повис похожими на крылья розовыми лохмотьями. Кончик ножа высунулся из груди твари, как проклюнувшийся из скорлупы птенец. Болтающаяся на подоконнике мертвячка с хрустом и щелканьем скрутила шею – так что лицо поменялось местами с затылком– и распахнула пасть для нового вопля…
Второй нож вошел ей точно меж выломанных зубов, превращая убийственный крик в сдавленный сип и бульканье. Стоящий на перроне отец – не иначе как прямо из окна выпрыгнул! – вскинул третий, последний нож. И хладнокровно, как на тренировках в сыскном, швырнул его мертвячке в живот.
Нож с мягким чвяканьем вошел в плоть. Тварь отбросило назад, ее когти проскребли деревянный подоконник, оставляя в нем глубокие борозды, и она рухнула вниз, с глухим шмяканьем ударившись о землю под окном. Замерла. Розовое платье начало стремительно выцветать, словно пропадая во мгле.
"...он точно был уверен, что дверь «ретирады» закрыта. А сейчас она покачивалась туда… сюда… Точно изнутри ее придерживала робкая, неуверенная рука. И кажется… кажется… в проеме смутно виднелся женский силуэт."
Глава 7. Сон до Хацапетовки
Плавным, «кошачьим» шагом отец скользнул мимо Мити. Выдернул трость у сына из рук и настороженно потыкал в скорчившуюся под стеной неопрятную кучу. Хрустнуло… и тело с глухим стуком перекатилось набок, откидывая обтянутую лохмотьями высохшей кожи руку. Из-под стремительно чернеющего капора скалился старый желтый череп.
Выскочивший на крыльцо буфетной купчик икнул, округлившимися глазами глядя на скелет, и в тишине вдруг громко и фальшиво пропел:
Рыжий-рыжий, конопатый, убил дидуся лопатой!
Я тому его рубав, шо дидусь мой – лютый нав!
И сунул в рот стиснутый в кулаке огурец.
– Убрать посторонних с перрона! – сквозь зубы процедил отец.
– Расходитесь, господа, нечего тут смотреть.
– размазывая по щеке сочащуюся из уха кровь, заторопился жандарм.
– Да-с, навья. – отец подобрал вывалившиеся из решетки голых ребер ножи. – Она же стервь, умертвие третьего порядка, сохраняющее слабые проблески прижизненного разума и способное к воспроизведению прежнего облика. И чего она вылезла? Могла б и отсидеться…
– Може, того… по причине прижизненного разума? Дурой была? –пробормотал жандарм. – Али оголодала в край… стерва!
– Возможно. – отец бросил острый взгляд на Митю. – При виде крови голодная навья могла утратить осторожность. Жандарм! – от начальственного рыка станция содрогнулась не хуже, чем от визга твари, а так и торчащая в окошке простоволосая дуреха глухо ойкнула.
В окне выше детишек уж не было – спрятались, верно.
– Так точно, ваш-блаародь! – словно подхлестнутый этим рыком, жандарм распрямился как пружина, и тут же исправился. – Ваше высокоблагородие!
– Все осмотреть. Рапорт – в губернскую канцелярию. Патрулирование усилить. Людей в вашем ведомстве достаточно, чтоб по одному больше не ходили.
– Будет исполнено! Побережемся, чай, живые люди, а не благотворительная столовая для всякой нежити.
Зажав трость под мышкой, отец вернулся к путейцу, поднимающему с перрона то и дело норовящего закатить глаза и вывалиться из рук сына.
– Как он? – отрывисто спросил отец, заправляя ножи в спрятанные под рукавами ножны. – Неприятное происшествие. Железнодорожной жандармерии следует поставить на вид: уничтожение навий входит в их обязанности!
– Так ваше высокоблаародь! – взвыл железнодорожный жандарм. – Шо ж мы можем, когда у нас ни людёв, ни выучки! Навить на сабле, ось, серебрение вже два года не подновлялось!
– Это правда! – едва шевеля губами, пробормотал путеец. – Здесь тихо… было. Полицмейстеры всё норовили уничтожение мертвяков на земство переложить – разом с сусликовой и мостовой повинностью. Только сусликов земцы еще хуже уничтожают – сколько те урожаю жрут! Суслики… – и вдруг словно очнувшись, схватил сына в охапку. – Гришка, ты как?
– Н-ничего, б-батюшка. – сквозь стучащие зубы выдавил реалист.
– Да ты вовсе замерз! Митя! Дмитрий Аркадьевич… Мы… воспользуемся вашим портпледом, если можно…
– Вынужден отказать. – не отрывая глаз от топчущегося вокруг костяка жандарма – трогать кости тому явственно не хотелось – бросил Митя. – Своим пледом я предпочитаю пользоваться в одиночку.
– Но…
– Пап-па… не унижайся! – цепляясь за отца, пробормотал реалист. – Вы… вы… - он поглядел Мите в затылок с искренним негодованием и вдруг поникнув, выдавил. – Вы мне жизнь спасли.
– Неуютно, правда? – Митя лишь мельком глянул через плечо и снова вернулся к наблюдениям за жандармом – решится или нет? – Когда противный тебе человек вдруг жизнь спасает? Едва не погубленную по собственной глупости.
– Я не… - снова вспыхнул и снова поник Гриша.
– Не беспокойтесь, нам совершенно нет надобности становиться друзьями. – успокоил его Митя.
– Можете взять мой плед. – бросил отец. – Попросим господина жандарма позаботиться о чае с медом. Сладкое хорошо помогает после таких… встреч.
– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие! – жандарм, похоже, обладал упыриным слухом. – Сей минут сообразим! – и метнулся на станцию, оставив навий костяк валяться у стены.
Через минуту из станции выбралась давешняя простоволосая баба, и тихо причитая и всхлипывая, принялась метлой загребать кости в мешок.
Отец, наконец, заправил последний из посеребренных ножей под рукав.
– Почему ты сам ее не уничтожил? – разглядывая сына, точно впервые его видел, тихо и напряженно спросил он.