Чтение онлайн

Ходыновна, затуманенная хмелем и сексом, замедленно поводит глазами, нецеленаправленно шевелит руками, пытается найти одеяло, свою одежду. Потом, утомившись, просто закрывает глаза.

«А поговорить? — Иди отсюда мальчик, тёте не до тебя».

Ну уж нет уж!

— Хохрякович! Промежду ног побрить, перевернуть, повторить.

— А чего повторить-то?

— Того самого. По-николаевски.

Во время гигиенических процедур Ходыновна начала похрапывать. Но когда Хохрякович, вспомнив наглядные уроки Николая, вздумал «над нею восторжествовать»… Противоестественным, как здесь думают, и довольно болезненным, без подготовки-то, способом… Пришлось дуре пасть заткнуть.

Есть в физики понятие «импульс». Он — передаётся. В жёстких системах без деформации — передаётся без потерь. Классическая демонстрация: вешают несколько металлических шариков на нитях. По крайнему стукают, все — висят неподвижно. Кроме последнего, которые, получив по цепи соседей импульс — подскакивает.

Ходыновна, при толчках Хохряковича, несколько деформируется. Но импульс — передаётся. Отвисшие груди её… как крайний шарик в той демонстрации. Но… демонстративнее.

Как не познавательно это зрелище с точки зрения школьной физики, но у меня задача информационная — пришлось кляп вынимать.

Баба — не француженка: начала наезжать.

— Я на вас…! Самому князю…! Владыко Мануил вас всех…!

— Ходыновна, ты — дура. Ты только мявкнешь — тебе со двора сгонят. И не важно — будет твоим словам вера или нет. Княжий суд, епископский… Всяк судия тебе подол задерёт да на бритый срам поглядит. И тебе в усадьбе больше не жить. А больше тебе жить негде. Дошло?

Замолчала. Только охает от Хохряковича да взвизгивает от моего дрючка — я им по разным местам похлопываю. По болтающимся. Тут такая волна идёт… По ягодицам, по жировым складкам на боках, по второму подбородку… Жаль, я с гидродинамикой мало знаком — очень интересные солитоны возникают.

Баба вся ушла в «последнее задание Золушки» — познаёт самоё себя. В разных местах. Поэтому ответы на мои вопросы идут из глубины души… Ну, или где там у неё мысли сосредоточены. Уровень достоверности получаемой информации несколько выше обычного.

Темы для вопросов я почерпнул из предшествующей застольной беседы, теперь пошли уточнение и детализация.

Получается, что усадьба Аннушки закрыта практически наглухо. Вход — только по явному приглашению через одни жёстко контролируемые ворота. Посторонних — не бывает, сама со двора — не выходит.

Дону Жуану было легче: он встретил дону Анну в публичном месте — на кладбище. Незнакомый мужчина может там хотя бы учтиво поклониться. Обратить на себя внимание. А здесь как? За забором хоть закланяйся — не увидит.

Хохрякович рапортует: «процесс закончил». Как говориться в древних арабских книгах: «и на её ягодицах расцвели алые розы любви». Мда… Мыть придётся.

— Ещё хочешь? Тут у нас на подворье 18 мужиков и дед-хозяин.

— Не-не-не…! Ребятки миленькие! Родненькие-хорошенькие…

— Жаль. А то вон у меня сколько молодцев. Застоявшихся. Но, так и быть — отпущу тебя. И даже помогу. И до дому добраться, и в дому устроиться. А ты мне сослужишь службу. Сослужишь?

— Сослужу-сослужу! Всё что хошь сделаю! Только отпустите! И никому не сказывайте. А я уж расстараюсь, я уж ужом вывернуся! Чтобы тебе, Иван Акимович отслужить-пригодиться!

— Сделаем так. Нынче среда — постный день. Племяшка твоя нынче вечером пойдёт в часовню, к гробу мужа своего, на всю ночь молится. Как ты говорила: в простом рубище, простоволосая, ложиться она ничком на землю в подземелье, где гроб стоит, и, раскинув руки крестом, лежит так до самого утра. Слуг же прогоняет, дабы не мешали молиться о ниспослании милости божьей душе покойного мужа ея?

— Так. В точности так! Вот кажную середу и пяток она туда идёт…

— Помолчи. Этой ночью и ты туда пойдёшь. С такой-то задницей… не проспишь. Тихонько спустишься в подземелье, чтобы никто не видал. Анна, полагаю я, или спит, или в моления свои глубоко погружена. Подойдёшь тихохонько. Вот эту штуку положишь ей на шею. Вот так повернёшь до щелчка. И уберёшься, чтобы никто и не видал.

— Ой! А… А что это?

— Ошейник. Видишь — написано «рябинино». И лист рябины процарапан. Сделавши это, тихонько вернёшься на своё место в усадьбе. И про деяние своё — забудешь. Понятно?

— Ой. А ну как проснётся? Учует, закричит… Не, я лучше не на шею — на крышку гроба. Ну, прям перед ею. Как подымет глаза — а оно вот.

Не так эффектно. Но и не так рискованно.

Насколько можно верить этой брехушке? — Ни насколько. Дело она сделает — из страха огласки. А потом сама же и оповестит мир. «По секрету всему свету». «Самозакладушка».

Она готова болтать даже против своих интересов, себе во вред. Это про таких сказано: «слово — не воробей, вылетит — не поймаешь».

У неё «не-воробьи» — стаями по любому поводу. Она обязательно перескажет эту историю, просто потому что знает её.

Сплетничать, хвастать и жаловаться — вредные для здоровья привычки. Но… очень хочется.

Есть только слабенькая надежда: фактор времени и форма воздействия.

Анальный секс и интимная брижка на «Святой Руси» воспринимаются не только как нечто стыдное, позорное, но и как что-то невиданное. А новизна, смотри выше «Палею», есть бесовщина.

Боль в заду придержит её язык на день, страх позора — ещё день. И страх Сатаны — ещё сутки. Три дня молчания — максимум.

Потом надо или — убивать, или — выбивать. Выбивать «информационный повод» более сильным. Как выбивали из мирового информационного пространства «минет Левински» — бомбёжками Белграда.

Подают возок и, постанывающую на каждом шаге Ходыновну, увозят к постоянному месту жительства.

А я предупреждаю Акима:

— Может статься, тебя завтра в гости позовут. К хозяйке усадьбы, откуда эта брехушка. Ты поломайся да не отказывайся. И меня с собой прихвати.

Я ожидал гостей прямо с рассвета. Но солнце уже высоко поднялось, а гонца не гонят. Или Ходыновна испугалась, или не сложилось, или попалась…