Чтение онлайн

– Здесь можно курить?
– Она достала из сумочки длинный-предлинный мундштук и тонкую-тонкую папироску.

– Пожалуйста. Будьте как дома.
– Писатель пододвинул ей пепельницу.
– Это лестно для любого: принимать у себя известную актрису, гордость нации… прелестную женщину… а главное - видного деятеля нашего делового мира.

Надо отдать ей справедливость: она была житейски умна. Посмотрела на Писателя продолжительным взглядом прищуренных глаз и сразу отказалась от роли соблазнительницы.

– Извините, что так врываюсь к вам. Ваш талант… - Писатель с трудом изобразил улыбку. Он всегда выглядел глупо в таких случаях, не знал, как себя держать.
– Я привезла вам билеты. Хочу вас попросить посмотреть меня в последней роли в спектаклеревю. Мне так дорого ваше внимание!
– Щелкнула замком сумочки, выложила билеты, придавила их одним из камней, которые были разбросаны по всему письменному столу.
– Два места в директорской ложе. Вы придете?

– Возможно.

– Конечно, никакой рекламы я от вас не потребую, как другие звезды. Никаких рецензий мне не надо, да ну их!
– Когда она увлекалась разговором, у нее прорывались вульгарные фразы, простонародные жесты.
– Так, значит, завтра…

– Постараюсь.
– Про себя Писатель твердо решил, что отдаст билеты своей старушке уборщице и ее сыну. Пусть посидят в ложе директора.

– Я буду ждать вас, смотреть в щелку занавеса, как маленькая дебютантка.
– Она мило улыбнулась Писателю.
– У вас всюду камни? Я безумно люблю камни, вообще все простое, твердое, грубое. Я ведь не пучок кисеи, родилась не во дворце.
– Вероятно, она считала, что Писателю это должно понравиться.
– Да, я простая, и у меня простые, грубые вкусы. Люблю народные гулянья, танцы на улицах… карнавал в моих дорогих Плевках, откуда я родом.
– Плевками назывался самый подозрительный район города, район трущоб, притонов, люмпенов.
– Знаете, чтобы обливали водой… сыпали из окон опилками, мукой. Очень весело!

Она удобно уселась в кресле, роняла ничего не значащие слова, пустые фразы, явно тянула время, острым взглядом ощупывала комнату, кусок коридора.

Чем дальше, тем сильнее в ней проступало что-то нахально-пробивное, бесцеремонное, уличное, что резко не соответствовало ее парижскому туалету, продуманной прическе и тщательно выполненной маске лица. Невольно он сравнивал эту преуспевающую даму с той, что сидела в кресле до нее. Та, одержимая страстями, раздираемая ими, не умела и не хотела позаботиться о себе, о своей наружности, месяцами, наверное, не смотрелась в зеркало. Заколки и шпильки не держались, стремительно вылетали из ее упрямых волос, живые капли дождя стекали по живой, неоштукатуренной коже, и она их не стирала с лица, даже, кажется, не замечала…

Обе были опасны. Обе были сосредоточены только на себе, на своем “я”, на своих желаниях, обе были эгоистичны, хотя и по-разному, обе не посчитались бы с чужой жизнью, добиваясь своего. В обеих было что-то от зверя-хищника и не хватало человеческого.

Эта, с купленным за деньги молодым лицом и немолодой шеей, хотела удовольствий (вероятно, довольно низменного пошиба), денег, власти. И еще, наверное, хотела борьбы и интриг, сильных ощущений, удовлетворенного самолюбия, хотела острой радости победы над жертвой, той радости, которая так необходима хищнику. А та - что нужно было ей? Чего хотела Медея, затиснутая сейчас в узкий дубовый ящик часов, о чем она думала? Какие планы роились в упрямой голове Медеи? Что будет делать дама в красном на черной подкладке плаще, когда вернется к себе домой? Здесь возможны были полярные варианты, самые неожиданные решения. Будет держать мужа под дулом револьвера?. Или, наоборот, сама отвезет через несколько дней в город, принимая меры предосторожности, заботливо оберегая от всяческих опасностей? Кто знает, кто может знать?…

– Вы пришли ради изобретателя, - негромко, без всякого выражения сказал Писатель.

– Что-о?
– удивилась Красавица Флора.

Он опять повторил свою фразу - так же неторопливо, так же без всякой интонационной окраски.

– Я не понимаю, о чем вы, - сказала она. На лице ее очень естественно изображалось недоумение.

– Не лгите, ангел мой, - сказал Писатель, получая маленькое удовольствие от того, что когда-то с этими же словами обратился д'Артаньян к Миледи.
– И, в конце концов, сколько вы будете так сидеть? Рано или поздно вам все равно пришлось бы сказать…

Она отбивалась.

– Но я не знаю никакого изобретателя… Я из-за билетов. Мне хотелось самой…

– Ложь!
– Он повысил голос.
– Ни одному слову не верю! Вам прекрасно известно, что я ни за что не пошел бы на это ваше кретинское ревю.
– Стукнул кулаком по столу, так что камни подскочили.
– Перестаньте меня дурачить, слышите? В чем дело? Ну?

Он нарочно дал себе волю, разрешил кричать. Посмотрим, как такое на нее подействует.

Она встала, уронила длинную перчатку, которую он не поднял.

Наступила на нее.

– Я не хочу с вами разговаривать. Вы хам! Я…

– Нет уж, теперь не уйдете.
– Он загородил ей дорогу.
– Извольте объяснить, зачем явились. Мне надоели потемки. Сегодня день загадок, хватит с меня…

Он стоял, расставив ноги, сжав кулаки.

Внезапно Красавица Флора сдалась, уступила. Она безвольно опустилась обратно в кресло, откинула на спинку голову.

– Ну что ж… Хорошо. Я скажу. Мне тякело, но все равно. Наплевать! Так знайте же: я не могу забыть его - с тех пор, как увидела тогда в оффисе. Это как заноза… Будто меня околдовали, сглазили.
– Она быстро скрестила пальцы, как делают крестьянки в глухих горных селеньях, отгоняя злого духа, нечистую силу.
– И я ведь не сидела у стенки, пока все плясали, о нет! Меня любили, у меня валялись в ногах, из-за меня стрелялись, вешались, травились.
– Этот послужной список она припоминала не без удовольствия, как бывалый службист припоминает поощрения и награды.
– А тут… Он вошел, и, знаете, мяе сразу захотелось все послать к черту, начать жить сначала. Быть ему скромной подругой, стирать его носки, делать для него эти чертежи. Жить на мансарде. И подумать только, что это я, я. Красавица Флора! О, какие только прозвища мне журналисты не давали: “Флора Великолепная”, “Флора Непобедимая”…

Писатель прервал ее.

– Вы что же, собираетесь его найти? И очевидно, с моей помощью?

– Да, - она опустила синие веки.
– Я не могу жить без него… не могу дышать.

Она была актриса. Но скверная актриса. И сыграла это плохо, неправдоподобно.

ДЕЛО ЕСТЬ ДЕЛО

 (Визит шестой, продолжение)

Писатель сказал жестко: - Значит, влюбились? Так, так. Чердак, хлеб да вода… Пастораль. Необыкновенно к вам подходит. Парижские духи “Шанель” изволите захватить с собой на чердак, мадам Флора?

Она сделала лицо невинной жертвы.

– Вы мне не верите, не доверяете?

– Нет.

– Но это оскорбительно!

Он всерьез обозлился.

– Поищите других простаков. Я стреляная птица.
– Невольно бросил взгляд на пулевое отверстие в стекле книжного шкафа и усмехнулся.
– Для меня совершенно ясно…

– Что ясно?
– спросила она с тревогой, кажется, неподдельной, приподнимаясь в кресле.

– Ясно, что вы хотите этим спектаклем на дому меня разжалобить, - резко сказал Писатель.
– А сами собираетесь выудить любой ценой адрес изобретателя и передать его компании “Око Ра”. Что? Раскусил я вас?