Чтение онлайн

«Я помню, Фаэтон взорвался…»

«Потомки фаэтонцев стали марсианами, люди же являются уже потомками марсиан, приспособившимися к новым условиям жизни».

«Значит, я тоже потомок марсиан?»

«Я тоже».

Стас хмыкнул.

«Вот уж не чаял найти на Марсе родственничков… А европейцы? Мне говорили, что жители Европы, спутника Юпитера, отличались от других юпитериан».

«Они — результат эксперимента юпитериан, создававших расу, способную освоить подледный океан Европы. Им удалось вырастить таких существ, которые впоследствии отобрали у них власть над Регулюмом. Но не надолго».

«Это они переселились на Фаэтон?»

«Нет. Европейцы переселились на Землю, но разум сохранить не смогли, измельчали и дали жизнь первым трилобитам. Внимание! Опасность!»

Стас оглянулся и увидел между стволами «разумных растений» расширяющееся облако белесого пара, из которого стали выпрыгивать темно-зеленые фигуры спецназовцев РА.

«Черт! Как им удается отыскать меня на других планетах?»

«Возможна пеленгация. Используется техника местных систем, она еще работает. Уходи».

«Куда?»

«На Марс. Ищи «хроноязву».

«Что такое «хроноязва»?

«Конформно-инвариантный хроноспинор, струна «вырожденного безмерного времени».

«Я не умею… не найду…»

«Сумеешь».

«Допустим. И что дальше?»

«Ты хотел попасть в прошлое, «хроноязва» единственный доступный тебе способ».

Голову Стаса пронзила вспышка шипучего света, и он внезапно вспомнил, как и где надо искать «хроноязву».

— Станислав Кириллович, — раздался в наушнике рации голос Димы, — мы вынуждены будем открыть огонь, если вы…

Стас помахал рукой охотникам РА, сосредоточился и усилием воли пронзил пространство через «квантовый коридор». Через несколько мгновений он снова оказался на Марсе.

К счастью, хронотранс нельзя было переключить на «задний ход» во время его спуска в прошлое, иначе бегство Вадиму не удалось бы. Однако всех возможностей «волчиц» он не знал, поэтому, чтобы не рисковать, сразу после финиша в нужном году (табло на стене бункера показывало цифры: 1990), сел в одну из подземных лодок, с которыми уже имел дело, и приказал автоводителю выбираться из-под земли на поверхность.

Через час подземоход доставил его в знакомый подвал, — по-видимому, этот маршрут был введен в программу всех подземных аппаратов для отрезка времени, в котором существовал подвал и весь дом, — Вадим обшарил все отделения аппарата, нашел длиннер, то ли забытый кем-то из равновесников во время прошлых экспедиций, то ли оставленный специально, и, обрадованный находкой (вооруженный человек чувствует себя намного уверенней), полез из подвала наверх.

Замок удалось взломать с помощью обыкновенной монтировки с третьей попытки: в данный момент подвал запирался накладным замком, язычок которого не выдержал усилий человека. Прислушиваясь к тишине наверху, Вадим открыл тяжелую деревянную дверь, обшитую металлическим листом, поднялся по лестнице в цокольный этаж дома, затем вышел в подъезд и тут только понял причину тишины: он появился здесь ночью. Судя по снежно-ледяной корке на тротуаре и приличному морозцу, в Москве стояла зима, что косвенно подтверждало прибытие Вадима в нужный момент — в январь тысяча девятьсот девяностого года.

Шел, вероятно, второй или третий час ночи, прохожих видно не было, по улицам проносились редкие автомобили. Проводив один из них глазами, Вадим остро позавидовал водителю, сидевшему в теплой кабине, и подумал, что без денег, машины, экипировки, друзей и связей ему придется несладко. В девяностом году ему исполнилось всего девять лет, он учился в третьем классе средней школы, и все его друзья, в том числе Стас и Кеша, имели тот же возраст.

Заметив машину с мигалками на крыше, Вадим инстинктивно спрятался в подъезде, подождал немного, соображая, что делать дальше, и вдруг поймал совершенно дикую, шальную, но единственно правильную мысль: надо идти домой! Только там он имел шанс получить помощь, зная все, что происходило в семье, и не бояться, что его сдадут в милицию или ФСБ. Точнее, в КГБ. В девяностом году Россия еще входила в состав СССР и в качестве службы безопасности имела Комитет.

Приняв решение, Вадим запахнул плотнее куртку на груди и зашагал по тротуару прочь от дома, в подвале которого осталась подземная лодка «волчиц». Дом стоял на Вагоноремонтной улице недалеко от Дмитровского шоссе, и до улицы Плещеева, где жила семья Боричей, ему предстояло пройти всего восемь километров.

Ни отец, ни мама его не узнали, хотя мать смотрела на гостя с удивлением и недоверием, но так и не решилась поверить интуиции. Впрочем, Вадим был этому только рад, потому что, во-первых, ему все равно никто бы не поверил, вздумай он рассказать свою историю, а во-вторых, своим рассказом он мог навлечь на своих молодых еще родителей кучу неприятностей. Сочинив историю о дальних родственниках из Гомеля (Вадим знал, естественно, всех), он представился дядей мамы по бабушкиной линии, сообщил, что он в Москве проездом и что у него украли сумку с паспортом и деньгами. Истории поверили, Боричи редко сомневались в людях, Вадима (дядю Пашу) накормили, напоили, вымыли и спать уложили, почти ни о чем не спрашивая.

Сначала он чувствовал себя неловко, узнавая и не узнавая в красивой молодой женщине свою мать, а в спортивного вида молодом человеке — Борич-старший занимался спортом — играл в волейбол (до пятидесяти лет) — отца. Затем освоился, прошелся по квартире, в которой прожил почти все свои тридцать лет, и с трепетом заглянул в детскую комнату, где обитал Борич-младший, то есть он сам — девятилетний.

Вадик спал, как всегда сбросив с себя одеяло и подложив ладонь под щеку, и не проснулся, когда Вадим накрыл его одеялом. Впрочем, вряд ли он узнал бы в тридцатилетнем дяденьке самого себя, даже если бы и проснулся.

Почуяв движение воздуха, Вадим оглянулся. За дверью стояла мама и смотрела на него, и в глазах ее тревога и сомнения боролись с испугом и мучительным чувством узнавания, и не было никакой возможности рассказать ей тайну своего появления, и Вадим сделал все, чтобы сомнения матери рассеялись.

— Я тоже был таким когда-то, — с улыбкой прошептал он правду. — Сколько себя помню, всегда спал без одеяла, и мама накрывала меня по нескольку раз за ночь, особенно зимой.

Мама улыбнулась в ответ. Вадим едва сдержал порыв, чтобы не подойти и не обнять ее. За спиной матери появился отец в синем спортивном костюме (этот костюм Вадим помнил до сих пор, отец и в пятьдесят лет имел хорошую фигуру и не стеснялся носить обтягивающее тело трико), обнял мать за плечи, кивнул на спящего сына:

— У вас нет детей?

— Нет, — вздохнул Вадим, выходя из комнаты. — Был женат, развелся, но детьми не обзавелся.

— Еще успеете, — кивнула мама, пряча свои сомнения на дне серых лучистых глаз. — Как поживает тетя Оля?

Вадим едва не ляпнул, что тетя Оля умерла, но вовремя прикусил язык: в девяностом году она была еще жива.

— Прибаливает, сердце у нее слабое, но еще двигается, за хатой следит, с дедом Трофимом ругается.

Мама улыбнулась. Ее тетка Оля, красивая, статная, веселая, всю жизнь ссорилась с мужем, покорно сносившим все ее укоры, другую такую несхожую пару трудно было найти, однако никогда не гуляла и мужу не изменяла. Трофим жил с ней как за каменной стеной.