Чтение онлайн

Один из них как-то раз задумал подстричь ногти на ногах прямо у нас в магазине. Я ему сразу же указал:

— У нас тут ночной магазин, а не обувной.

Но своей будущей жене я ни в чем не препятствовал. Наверно, не больно-то приятно все время ходить на высоких каблуках.

Мы обменивались порой кое-какой информацией. Разговорами это вряд ли можно было назвать. Так я узнал, что она учится на психотерапевта.

Я никогда не думал, что психотерапевтами могут быть женщины, которые, стоя среди ночи босиком в ночном магазине, уплетают порцию за порцией овощную запеканку. И поступают так даже не один, а три-четыре раза в неделю. Возможно, это объяснялось моим невежеством. В ту пору мне еще мало приходилось сталкиваться с психотерапевтами.

Однажды — за весь этот вечер в магазин почти никто не заходил — я спросил у нее, когда она пришла несколько позже обычного:

— Можно я стану вашим клиентом?

Странный вопрос, согласен. Но в то время я не особенно владел словом. То есть я многое мог рассказать, но выходило как-то нескладно. Возможно, из-за своей стеснительности я всегда тщательно взвешивал слова, которые совсем не надо было взвешивать. Любой другой на моем месте запросто сказал бы: «Давай как-нибудь сходим вместе в кино» или что-нибудь в этом роде. А я вдруг ни с того ни с сего ляпнул: «Можно я стану вашим клиентом?»

Она как раз приканчивала очередную порцию овощной запеканки. Иногда она брала к запеканке еще и пиво, но на этот раз попросила только стакан воды.

— А что с тобой не в порядке? — спросила она так, словно курс лечения уже начался, прямо здесь, в ночном магазине.

Я протер тряпкой прилавок, затем потыкал вилкой две завалявшиеся рыбные палочки в тесте. Философией моего хозяина было не выбрасывать продукты до тех пор, пока они не начнут покрываться плесенью.

— Да вообще-то все, — ответил я.

* * *

В тот день, когда два трубочиста безуспешно пытались прочистить наш дымоход (это было тогда же, когда я дал себе торжественное обещание никогда больше не посещать коллоквиумы по переводу), в моей жизни появилась Пустая Бочка.

Я знаю людей, которые в цепочке случайностей упрямо пытаются усмотреть волю провидения. Мне это никогда не удавалось. Мир скорее напоминал мне психологический опыт, в котором, ради чистоты эксперимента, подопытным кроликам не сообщается, что они подопытные кролики. Что будет, если мы пошлем этой девушке рак? Как отреагирует Мельман, если мы устроим ему встречу с Пустой Бочкой? Хотел бы я однажды попасть в кабинку к тем, кто за нами наблюдает, к тем, кто проставляет крестики против длинного списка наших обычаев и привычек. Но возможно, что в этой кабинке никого и нет и мы играем роли перед кинокамерой, в которую не вставлена пленка.

Я шел в кофейню, где завтракаю каждое утро, и размышлял о том, что и моя жена тоже порой проводит письменные опросы своих пациентов. И еще я почему-то подумал о ремне из крокодиловой кожи, который я почти собрался купить, но меня отпугнула цена. Продавщица неутомимо пыталась убедить меня в бессмертии крокодиловой кожи.

— Да этот ремень вас переживет, — сказала она.

Ее аргумент мне понравился. Что-то ведь должно оставаться бессмертным. На месте Господа Бога я бы тоже подарил бессмертие крокодиловой коже. И еще я подумал о цикле моих романов о Сидни Брохштейне. Сидни Брохштейн — ресторанный обозреватель. Недавно мой редактор Фредерик ван дер Камп сказал мне по телефону:

— Роберт, этот твой цикл о Сидни Брохштейне деградировал.

— Я что-то не понимаю, о чем ты, — ответил я. — Не мог бы ты выражаться яснее? Когда ты говоришь «деградировал», ты хочешь сказать, что это я деградировал?

Воспоминания об этом разговоре меня не слишком порадовали, снова вспомнились коллоквиумы по переводу и моя поездка в Париж.

В кофейне я сел на свое обычное место, возле самого туалета, и развернул газету. День, когда в мою жизнь вошла Пустая Бочка, был самый заурядный. Ничего примечательного, никаких особых предзнаменований. Не считать же, согласитесь, предзнаменованием трубочистов?

Раньше я утверждал, что лишь страдая хроническим недостатком фантазии, можно усмотреть в своей жизни волю провидения. Не знаю, стал бы я утверждать то же самое и сегодня?

В кофейне я позвал официанта и заказал капуччино и апельсиновый сок. Молодой человек, который меня обслуживал, появился здесь не так давно. До него тут работала молодая женщина, Эвелин, но она вдруг неожиданно куда-то исчезла.

Я просматривал в газете котировки акций — при том, что, скорей всего, у меня больше не осталось никаких акций. Я потерял контроль над своей финансовой ситуацией. Тем не менее я решил, что покупка ремня из крокодиловой кожи — вполне оправданное вложение средств, ввиду бессмертия этой самой кожи.

В порядке исключения я заказал вторую чашку капуччино. Я подумал, что поскольку у меня скоро появится ремень из крокодиловой кожи, то и второй капуччино не помешает. Еще я вспомнил про статью о Звево[2], которую мне в тот день предстояло написать.

Взглянув на малыша в коляске, несколько раскормленного, я вдруг почувствовал, что мне нравится сидеть тут и пить кофе, читая газету, и что сейчас я совсем не против никуда отсюда не уходить до конца дней. Но в редакции ждали мою статью о Звево. И, кроме того, надо мной висели долги, те долги, что у меня были всегда, но которые вдруг все одновременно затикали, словно бомбы замедленного действия. Эта статья о Звево была, естественно, всего-навсего соломинкой, но когда долги начинают тикать, точно бомбы замедленного действия, ни одна соломинка не покажется лишней.

Если бы в газете не ждали мою статью о Звево, я, вероятно, не пошел бы домой и все бы обернулось совсем по-другому. Но рассуждать так — почти то же самое, что усматривать в случайностях нечто большее, чем просто случайности, и устанавливать взаимосвязь вещей там, где никакой взаимосвязи нет.

Я встал, расплатился за два капуччино и за апельсиновый сок и стал придумывать предложение, которым можно было бы начать статью о Звево. Прежде чем уйти, я наклонился попрощаться с раскормленным карапузом в коляске. Его мать благодарно улыбнулась мне, что, разумеется, было справедливо: раскормленные карапузы в колясках мало кому симпатичны.

Как мне дальше жить, я по-прежнему не знал, но с некоторых пор научился ловко притворяться. Что я мог рассказать о Звево? И почему именно о нем? И почему это должен делать я, ради кого и чего я так сильно влез в долги? Ответ: ради неблагодарных.

Я остановился и записал в своем блокнотике: «Он разорился из-за неблагодарных». Я уже давно занимался составлением своего некролога: чего ни в коем случае нельзя поручать другим, так это собственный некролог.

Когда-то я утверждал, что писатель — самая обыкновенная профессия: один торгует обувью, другой пишет. Но теперь писательство стало мне не под силу. Писательство — это разновидность каннибализма. Вначале заглатываешь свою жизнь с потрохами, а затем изрыгаешь ее наружу. Для писателя жизнь — это испорченный моллюск, позеленевший и скользкий; он уже попал к вам в рот, но вы сумели его вовремя выплюнуть и тем самым предотвратили пищевое отравление.