Чтение онлайн

Эйе загнул большой палец левой руки;

— Один путь: душить…

— Как? Как?

— Душить, — невозмутимо повторил Эйе.

— Кого душить? — Фараон аж приподнялся со скамьи. Это для него было неожиданно.

Эйе улыбнулся:

— Ну, не в прямом смысле. Но — почти. Чтобы не оставалось у них времени на разные там дурацкие размышления…

— … Дурацкие размышления, — произнес фараон. Повторил, как эхо.

— Дело, дело и еще раз дело — вот удел скриба! Слова влетают ему в ухо, и он их записывает на папирусе. Надо, чтобы гнул он спину. Над письмом. И не разгибал спины. Над письмом. Был послушателем великих слов. Вот участь, справедливая участь скриба!.. Такую участь готовили им дальновидные самодержцы, наиболее рукастые правители. И трон бывал непоколебим!

— Есть и другой путь, — сказал Пенту.

— Какой же?

— Тоже очень ясный путь, — ответил Пенту. — Но в нем имеется большой изъян.

— Любопытно…

— Человек — существо думающее. А скриб — тем более! Тут нужна мера.

Эйе заметил, что мера необходима во всем. Даже животворный разлив Хапи не должен переходить предначертанных богом границ.

— А как установить пределы? — спросил Пенту.

— Какие пределы?

— Мышления.

— Их устанавливает его величество, — торжественно провозгласил Эйе.

— Каким образом?

— Своим волеизъявлением. Своим приказом.

Пенту не удовлетворил этот ответ. Он сказал:

— Когда цыпленок зародился в яйце — его нетрудно заметить: достаточно просмотреть на свет. Или чуточку потрясти возле уха. Или разбить яйцо… Но как быть с мыслями?

— С какими?

— Которые в голове скрибов.

Фараон с интересом следил за спором семеров. «… И этот и тот, несомненно, люди умные. Больше того, хитрые! Особенно Эйе. Многомудрые и многоопытные они. Говорят дело. Хотя вроде бы и расходятся во мнениях, но в конце концов сойдутся на главном. Не могут не сойтись! Ибо они живут на одной ладье, плывущей в мировом океане, и деваться им некуда…»

Пенту пояснил.

— Узнать, что творится в голове скриба, так же трудно, как угадать намерения сытого льва. Голову скриба не просветишь, подобно куриному яйцу. Не разобьешь ему голову, чтобы выяснить, какие там копошатся мысли. Чем больше станешь запугивать его, тем глубже уйдет в свою нору. Подобно мыши. Ругая тебя в душе, станет скалить зубы в неискренней улыбке. Глядя на тебя нарочито грустными глазами, будет издеваться над тобой под сурдинку. Разве не так?

Эйе ответил:

— И так, и не так.

— А как же?

— Пенту, ты хотел сказать о другом пути. Каков же он?

— Очень прост, Эйе! Корми скриба получше, пои вином самым отборным, плати побольше золота, создай ему жизнь лучистую, как звезда Сотис…

— И тогда?..

— И тогда — он твой раб. Душой и телом. Он будет верно служить тебе. И никакая митаннийская бочка не придет ему в голову. Ты вправе спросить: откуда ты это взял. Скажу: премудрость сию открыл не я. Она была известна — притом очень хорошо — и во времена Пиопи.

— Я не понимаю, — вмешался фараон. — Я не понимаю: разве жизнь не меняется? Разве Пиопи тоже ломал себе голову над угадыванием мыслей каких-то писцов?

— Да, твое величество, — ответил Пенту. — Даже такой великий и старый фараон, как Пиопи Второй, не мог точно решить, какой путь лучше: первый или второй?

— А нет ли третьего пути? — Фараон показал три пальца, словно Пенту был глух. — Нет ли третьего?

— Третьего? — Царедворец обхватил голову руками так, как если бы она трещала от боли, раскалывалась на части. — А зачем третий, твое величество? Разве что совместишь эти два пути! Правда, можно и так: дать отменного пирожного, а затем закатить здоровенную затрещину. Это, говорят, тоже помогает.

Фараон кивнул. Этот кивок поощрил мудрого царедворца к дальнейшей импровизации. Пенту картинно развел руками:

— О бог, великий и милосердный! Что может быть более поучительным, чем затрещина после пирожного? Как бы плохо ни было оно выпечено — все-таки покажется искуснейшим произведением кулинара! А почему? Потому, что затрещина — хуже. Рассказывают, что однажды нечто подобное применил его величество Дедкара-Асеса. В незапамятные времена. Об этом я читал на скале за третьим порогом. Так он учил уму-разуму своего писца. И он благополучно царствовал двадцать восемь лет.

Эйе молча улыбался. Так, чтобы не выдать улыбку. Эдак таинственно. Многозначительно.

— Ты хочешь что-то сказать? — спросил его фараон.

— Я?

— Да, ты!

— Нет, ничего… Ничего особенного…

— А все-таки? Поведай нам…

— Право, ничего…

Его величество ударил ладонями себя по коленям, давая понять, что достаточно наслушался всякой всячины и что теперь будет говорить сам. Он прошелся несколько раз взад и вперед. Тут же. Недалеко: пять шагов вперед и пять — назад. А потом внезапно стал у колонны и прислонил к ней голову.

— Я внимательно слушал вас. Скажу правду. Хотя знаю, что не всем она нравится. Отец мой всевышний свидетель тому, что я не раз проигрывал от своей прямоты. И тем не менее…

Фараон смотрел наверх. Словно бы испрашивая совета у бога, который в голубых сферах. На челе его и в глазах его обозначилась сыновняя покорность и послушание В самом деле: он прислушивался. И только ему ведомые слова доносились сверху, и губы его величества, казалось, покорно повторяли их. Фараон стоял, не шевелясь и не глядя на собеседников…

— Да, я размышлял над словами этого писца Бакурро. Взвешивал их. Я не мог поступить иначе. Ибо запали они глубоко в мою душу. Имеющий уши не должен пропускать слова, обращенные со стороны. В противном случае для чего уши? Я спрашиваю: для чего? Если уши нужны любому — они стократ требуются правителю. Ибо в руках его судьба всего мира. Поэтому я и слушал Бакурро. Поэтому, но не только…

Его величество внимательно прислушивался к звукам, которых не слышит никто, кроме верного и почтительного сына его величества Атона. Царедворцы сидели словно бы каменные…