Чтение онлайн

Что мне, в сущности, за дело было до богов и египтян, лишь бы я сам был счастлив.

Следующие дни я провел в невыразимом беспокойстве и нетерпении.

Часами я расхаживал по комнате или по саду, ожидая, что вот-вот придут сказать мне, что страшная болезнь разразилась в городе. Если Смарагда сделается ее жертвой, то ко мне обратятся за помощью, и я, как врач, имеющий к ней во всякое время свободный доступ, легко могу устроить ее похищение.

Наконец однажды после полудня мать с озабоченным видом уведомила меня, что на нашей улице в трех домах появилась чума.

Вечером, когда я собрался идти в город, ко мне ворвались двое молодых людей, бледные и расстроенные. Один из них был Нехо, в другом я с удивлением узнал Омифера.

— Пинехас, — вскричал Нехо, крепко пожимая мои руки, — окажи нам услугу, за которую мы все вечно останемся у тебя в долгу: спаси Ильзирис, сестру мою, а также и Смарагду... За нее пришел просить тебя Омифер. Ты так искусен, что, верно, можешь вылечить их от чумы.

С минуту я колебался. Что мне было за дело до жизни или смерти сестры Нехо. Но если б я отказал последнему, то уж не мог бы взяться и за лечение Смарагды.

Поэтому я согласился и, дав Нехо все необходимые предписания, приказал ему торопиться. Он улетел как вихрь, оставив меня наедине с Омифером.

Затаив бешеную ревность, которую возбуждал во мне любимый ею прекрасный юноша, я смерил его ледяным взглядом.

— Кто ты, — спросил я, — и по какому праву дрожишь за жизнь Смарагды? Не послал ли тебя Радамес?

Омифер скрестил на груди руки и горько ухмыльнулся.

— Я люблю Смарагду, которая в настоящую минуту лишена убежища в своем собственном дворце. Узнав, что она заболела чумой, муж ее до того перепугался заразы, что выгнал ее вон. Поэтому я взял в свой дом больную, которая и теперь мне так же дорога, как и в дни здоровья и счастья. Я знаю, Пинехас, что ты великий маг и искусный врач, и потому обращаюсь к тебе за помощью. Назначь за нее цену, какую пожелаешь. Я охотно дам десять верблюдов, нагруженных самыми дорогими вещами, за спасение жизни любимой женщины.

Из слов этих я заключил, что Омифер не знал о моей любви к Смарагде, а если даже и слыхал что-нибудь о ней, то принял ее за обыкновенное увлечение, которое, по недостатку взаимности, в настоящее время давно уже угасло. Если бы он заподозрил истину, то, без сомнения, не рискнул бы вверить мне свою возлюбленную. Поэтому я ответил с равнодушным видом:

— Хорошо, я принимаю твое предложение. Пришли десять верблюдов, и я возьмусь за лечение Смарагды, но отвечать за ее жизнь могу лишь тогда, если буду иметь ее здесь, у себя под рукой, чтобы днем и ночью наблюдать фазы болезни.

— Если ты поклянешься мне ее спасти, то я привезу ее к тебе, — воскликнул Омифер, глаза которого заблистали радостной надеждой.

— Клянусь, что буду хранить и заботиться о ней так же, как ты сам сделал бы это, — ответил я с трепетавшим от восторга сердцем.

Он уехал, а я пошел к матери и, уведомив ее о присылке десяти верблюдов, попросил помочь мне приготовить все нужное для больной. Услышав об ожидающем меня великолепном заработке, Кермоза пришла в неописуемый восторг.

— Наконец-то, Пинехас, — воскликнула она, — твоя ученость дает нам что-нибудь и вознаграждает меня за все заботы и издержки на твое воспитание.

Мы заканчивали наши приготовления, когда появилось шествие.

Впереди невольники несли носилки, в которых лежала Смарагда, укутанная тонкими покрывалами, а за ними шел сам Омифер со служанкой.

Больную перенесли на постель, и я отпустил Омифера, сказав ему, что он может прийти на следующий день, а теперь я должен остаться один с больной, чтобы под лучами луны прочесть необходимые заклинания.

Оставшись один со Смарагдой, я снял покрывало и нагнулся над ее прекрасным, неподвижным лицом. Она находилась в забытьи и была так бледна, что цвет ее кожи почти не отличался от льняной туники. Но большое фиолетовое пятно на шее и другое на руке повыше локтя показывали опасность ее положения.

На минуту я забыл все, созерцая эту прелестную фигуру, которая лежала предо мною с неподвижностью мраморной статуи, окруженная волнами распустившихся кос, черных как вороново крыло.

— Наконец-то, — страстно шептал я, — наконец ты у меня, и никакая сила тебя у меня не отнимет. Ты последуешь за мной вдаль от Египта, и я научу тебя любить меня.

Но вид темно-багровых пятен вернул меня к действительности. Я должен был спешить, если не хотел, чтоб смерть похитила у меня плод моей победы.

Сосредоточив всю силу своей воли, я устремил взор на ее лицо и, подняв руки над больной, принялся проводить пассы от головы ее до ног.

Сильный жар, сопровождаемый обильным потом, разлился по моему телу. Голова слегка затуманилась, но мысли оставались ясны, и все чувства приобрели особенную остроту.

В полумраке комнаты я ясно видел, как при каждом пассе из кончиков моих пальцев сыпались искры мерцающего голубоватого света и серебристым каскадом падали на больную, которая, казалось, поглощала их взамен густых темных испарений, выходивших из ее тела.

Испарения эти мало-помалу уменьшились, наконец исчезли, и фигура больной как бы потонула в серебристом голубоватом тумане.

Вид молодой женщины несколько раз менялся. Бледность ее лица сперва сменилась ярким, лихорадочным румянцем, неподвижность — судорожными движениями.

Потом все это прекратилось, и больная уснула крепким, спокойным сном. Вместо серебристых искр из моих пальцев стали исходить густые, красноватые и жгучие испарения. Я понял, что это были уже не благотворные токи невидимых деятелей, а моя собственная жизненная сила; следовательно, мне нужно будет отдохнуть.

Я подвинул стул к постели, сел и долго смотрел на Смарагду с самыми разнообразными чувствами.

Ее тихое, спокойное дыхание и теплые, влажные руки показывали, что главная опасность уже миновала, но я не хотел сохранить ее жизнь для Омифера или Радамеса. При мысли о последнем я невольно сжал кулаки: судьба даровала ему прелестную женщину с огромным состоянием, а он выгнал ее на улицу из ее собственных палат. И она предпочла мне этого неблагодарного эгоиста, неспособного не только любить, но даже ревновать, подлого труса, который с ужасом и отвращением отвернулся от смертельно больной жены. Он не подал бы ей и глотка воды утолить предсмертную жажду, и ей пришлось бы умереть на улице, если б мы с Омифером не приютили и не спасли ее.