Фарт
Шрифт:
Он говорил по-английски почти совершенно чисто, и иногда мне даже становилось завидно. Но что поделаешь, он жил в Америке значительно дольше, чем я, и этим объяснялось все.
Наконец вино было разлито, мы подняли стаканы, и Альвец сказал:
– Мне приятно, что двое таких уважаемых людей встретились в такой благоприятной обстановке, чтобы обсудить важные проблемы. Надеюсь, результатом этих переговоров станет полное согласие по основным вопросам.
Я посмотрел на него и спросил:
– А вы там, в училище, не на дипломата учились?
Альвец засмеялся и ответил:
– Ну что же… Не без этого, хотя и не в такой степени, чтобы рассчитывать на пост консула в какой-нибудь стране. Тут дело не в этом. Хочу обратить ваше внимание на то, что склонность к красноречию и витиеватости высказываний обычно несправедливо приписывают исключительно представителям азиатских народов. А Испания по этой части не уступает, между прочим, какой-нибудь Персии.
Гарсия, который с интересом слушал Альвеца, повернулся ко мне и сказал:
– Вы представляете, Знахарь, я зову этого образованного человека к себе уже не первый год. И он каждый раз отказывается, говоря, что дикая жизнь в сельве ему больше по душе, чем асфальтовые джунгли.
– Возможно, сеньор Альвец и прав, – дипломатично ответил я, – а вы не пробовали сделать ему предложение, от которого он не смог бы отказаться?
– Вы слышали, Альвец? – Гарсия выразительно кивнул в мою сторону, – сеньор Знахарь знает, что говорит. Может быть, мне последовать его совету?
– Тогда я навеки скроюсь в дебрях влажного тропического леса, а вы будете напрасно взывать ко мне, и только крики капуцинов и попугаев будут вам ответом.
– Вы поэт, Альвец, – вздохнул Гарсия, – Бог с вами, сидите в своих джунглях, а я уж буду бродить по другим джунглям, по каменным.
– Каждому свое, – кивнул Альвец, – итак, за согласие и мудрость!
Мы подняли стаканы и выпили.
Я знал, что разговор обязательно коснется самых что ни на есть щекотливых тем, ведь между нами шла война, и эта встреча была для меня сюрпризом, причем не очень приятным, но, с другой стороны, стрельба и взаимное уничтожение рядовых солдат были всего лишь событиями бизнеса, а вовсе не личных отношений.
Ничего личного, как говорится.
Вино было выпито, и теперь слово должен был взять Гарсия.
Что он и сделал.
– Уважаемый Знахарь, – начал он, поглаживая свои щегольские усики, – нам с вами предстоит разрешить некоторые противоречия, которые образовались с недавних пор. Сразу хочу сказать вам, что намерен именно разрешить их, а не просто убить вас, что можно было сделать и не приезжая сюда. Что-то не позволяет мне совершить такое действие. Я чувствую, что дело обстоит не так просто, как это может показаться на первый взгляд.
Он вопросительно посмотрел на меня, и я ответил:
– Вы совершенно правы. Все непросто. Я еще не знаю, к чему могут привести наши переговоры, но рад тому, что они начались.
– Я тоже, – сказал Гарсия, – и я откровенно скажу вам, что беспокоит меня больше всего.
Он посмотрел на Альвеца, и тот, понимающе кивнув, стал разливать вино по стаканам.
– А беспокоит меня вот что, – продолжил Гарсия, рассеянно следя за профессиональными движениями Альвеца, – вот уже почти месяц мои люди испытывают постоянное давление со стороны русских. Стрельба, трупы, взрывы – в общем, ожесточенное противостояние. Такие вещи случались и раньше, но причина была ясна всегда. Борьба за рынок. Но вы же не выдвигаете никаких требований!
Гарсия посмотрел на меня.
– Вы же не идете на переговоры, то есть, простите, не шли до этого дня. И я не понимаю, чего вы хотите. Я хочу, чтобы это непонятное уничтожение моих и ваших людей наконец закончилось. Теперь ваше слово.
Я кивнул, и в это время Альвец налил мне вина.
Это было весьма кстати, потому что я не был готов сразу ответить на вопросы Гарсии. Ну в самом деле, не говорить же ему, что мы просто хотим загасить их всех, чтобы они элементарно не коптили небо. Нужно было врать, и врать убедительно.
У меня был небольшой козырь, который заключался в трехдневной пьянке, и я мог делать вид, что не совсем хорошо соображаю, долго обдумываю ответы на вопросы, и я решил этот козырь использовать.
Я решил притвориться более пьяным, чем был на самом деле.
Опустошив стакан, я со стуком поставил его на стол и заявил:
– Сеньор Альвец, вы провокатор и соблазнитель!
Альвец удивленно уставился на меня, и я пояснил:
– Я понял ваше изощренное латиноамериканское коварство. Вы три дня поили меня, чтобы расслабить мои мозги и с легкостью извлечь из них в нужный момент всю необходимую информацию.
Альвец облегченно вздохнул и ответил:
– Вы меня напугали, Знахарь. А что касается моего коварства, то я ведь пил вместе с вами!
– Именно в этом и заключается особая глубина вашей хитрости, – я погрозил ему пальцем.
Альвец и Гарсия засмеялись, а я, хитро и пьяно усмехаясь, достал сигареты и закурил.
– Вы спрашиваете, что мне нужно… – задумчиво сказал я, выпустив дым вверх, – но ведь я не…
Я умолк, а Гарсия, подавшись вперед, спросил:
– Что вы – «не»?
Я икнул и сказал:
– Вы, наверное, думаете, что я король и повелитель. Это не так. Конечно, у меня есть определенный вес, это несомненно. Но я всего лишь распоряжаюсь своими солдатами, а решения принимают другие люди.
Гарсия хлопнул себя по колену и, посмотрев на Альвеца, сказал:
– Я так и знал, черт побери!
Потом он снова повернулся ко мне и спросил:
– Но что же это за люди? Что за организация? Что вам нужно? По-моему, вы хитрите.