Чтение онлайн

Вот и у этих девушек – взгляд, как у устрицы.

Глаза моего стража шустро бегали по английским строчкам, я и подумал о том, что общий уровень, так сказать, культуры спецслужб заметно вырос за последние лет пятьдесят. Невозможно было представить себе, что какой-нибудь сталинско-бериевский сокол небрежно читает бульварный американский журнал, ну разве что по долгу службы.

Кстати, говорят, что самый дурной «Плейбой» в Бразилии выпускается, там текста вообще нет, одни картинки с голыми бразильянскими красотками разных оттенков коричневого. Там, в Бразилии, где много футболистов, «мачо» и диких обезьян, главным достоинством женской красоты считается задница, и чем задницы больше, тем девушка красивее, наиболее задастые красотки именуются почему-то «раймунды», и за обладание ими идет между «мачо» страшная борьба, и достается «раймунда», конечно, самому мачастому «мачо» из всех, что рассекают пляжи Капакабаны по белому, словно сотворенному из сахара-рафинада, песку…

Тут я вздохнул невольно и подумал, что если удастся мне отодрать себя от присосок Системы и подышать еще чистым воздухом воли, то непременно полечу в славный город Рио-де-Жанейро, чтобы полежать на сахарном песочке да поглазеть на темнокожих задастых «раймунд» и, может быть, узнать наконец, что это слово обозначает…

Девушки…

Видал я этих девушек и в журналах, и на порносайтах, и в стрип-клубах.

Отличные девушки – стройные, упругие, длинноногие, да вот только брезгую я ими. Вроде как чужой мочалкой или зубной щеткой. Они ведь, девушки эти, общего пользования. Как писсуары.

Ведь те прелести, которые они с застенчивым или, наоборот, с подчеркнуто развратным видом демонстрируют объективу, должны принадлежать одному. Как в фильме «Свой среди чужих» – это нужно одному, одному, понимаешь!

А еще вошло у них, у американцев, стало быть, в моду восстанавливать девственность перед свадьбой.

Ха!

Это значит: она до свадьбы, в колледже, пропустила через себя четыре километра мужских членов, а потом заштопалась и скромно опускает глазки перед католическим священником. Дескать, вот какая я скромная и непорочная.

Да-а-а, подумал я, это, должно быть, от накрепко замкнутых наручников во мне разлилась такая чистота и непорочность. Уж я-то, конечно, образец нравственности и добропорядочного образа жизни, кому, как не мне, блюсти этот самый образ и стоять на его страже. Мужик – он существо полигамное, ему хочется всех женщин – высоких и низких, толстых и тонких, умных и не очень, и даже, может быть, под настроение, со взглядом устрицы. Есть в нем что-то загадочное и манящее, в этом самом взгляде устрицы…

Я поднял глаза и увидел, что передо мной остановилась стюардесса, державшая на подносе стограммовую бутылочку коньяка и рюмку. А еще там было блюдечко с лимоном.

Поблагодарив ее, я выпростал из-под пледа руки в наручниках и, взяв у нее поднос, поставил его себе на колени. Увидев наручники, которые я до того скрывал от ее непорочных американских глаз, стюардесса удивленно подняла брови и новым взглядом посмотрела на моих внушительных соседей.

Я, сокрушенно поджав губы, кивнул и сказал ей:

– Да, девушка, такова жизнь. Четыре расчлененных трупа, убийство начальника полиции и развратные действия в младшей группе детского сада – сами понимаете, не шутка.

Девушка ахнула и, попятившись, наткнулась на спинку кресла.

– А еще – каннибализм и нелегальные аборты в гараже.

Стюардесса нахмурилась и, видимо, поняв, что я так шучу, дернула подбородком и удалилась.

– Ты не очень-то резвись, – сказал, ухмыляясь, сидевший слева от меня любитель журнальных красоток, – небось не на курорт едешь.

– А почему бы и не порезвиться? – удивился я, – лететь нам долго, сбежать мне некуда… Кстати, а не снял бы ты с меня наручники? Я же тут, в самолете, никуда не денусь.

– Конечно, не денешься, – кивнул федерал, – но рисковать не стоит.

Видно было, что он не прочь поболтать.

– Чем рисковать-то?

– Ну, скажем… Скажем, ты крутой боец. Вырубаешь меня, даешь бутылкой по башке моему товарищу и захватываешь самолет. Как в кино.

– В общем, да, – согласился я, – но только если этой бутылкой дать ему по башке, он даже не проснется.

Спец посмотрел на коньячный шкалик и снова усмехнулся.

Его товарищ, сидевший справа от меня, пошевелился и, не открывая глаз, сонным голосом поинтересовался:

– Это кому вы там собрались бутылкой по башке давать?

– Тебе, тебе, успокойся, – ответил ему спец и нажал на кнопку вызова стюардессы.

Когда она пришла, спец заказал еще два шкалика и, потянувшись, сказал:

– Гулять так гулять!

Открыв бутылочку, я вылил коньяк в рюмку и молча выпил.

Не хватало еще чокаться со своими конвоирами.

Высосав лимон, я бросил корочку на блюдце и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. Мне было о чем подумать, и, конечно же, не об американских девушках, а о том, что произошло со мной в течение последних трех часов.

Когда я вышел из ворот «Лунного света» и ко мне подлетели шустрые агенты ФБР, мне и в голову не пришло, откуда ветер дует. Но когда через пятнадцать минут офицер предъявил мне заявление Генпрокуратуры России, в котором говорилось, что чрезвычайно опасный преступник Константин Разин позарез нужен российскому правосудию, и это заявление было снабжено всеми нужными бумагами, говорящими о том, что американская сторона полностью согласна с таким заявлением, все встало на свои места.

А уж когда меня, не снижая общего темпа, передали двум русским федералам и привезли в аэропорт, я понял, что все эти события были умело спланированы Игроками, с которыми я имел увлекательную беседу за столиком в кустах.

И наверняка, если бы я дал свое согласие на сотрудничество с ними, никто бы меня не арестовывал и не летел бы я сейчас в ночном атлантическом небе над черным пустым океаном. Не знаю, как там они договариваются между собой, но, судя по всему, спецы всего мира чувствуют себя одной компанией, и у них имеются давно отлаженные способы в любую минуту повернуть любое действие в любую сторону.