Чтение онлайн

Наутро леди Эссекс отправила длинное послание виконту Рочестеру – она подробно поведала об этой первой и такой не похожей на любовную встрече с супругом.

«Человек чести, человек чувств, – писала она, – не может отказать женщине в просьбе», – на этом она основывала свое убеждение, что в конце концов лорд Эссекс согласится. Завершила она письмо просьбой к милому Робину любить ее так же верно, как любит его она, она постоянно думает о нем, она клянется в верности, и верность свою сохранит пусть ценой собственной жизни, если лорд Эссекс останется глух к голосу разума и чести.

Письмо до некоторой степени развеяло меланхолию, овладевшую в последние дни его светлостью, и когда он нес послание своему верному советчику, к нему даже вернулось что-то от прежней живости.

Сэр Томас внимательно прочел письмо. Он видел Эссекса и он понял его. И счел надежды леди Эссекс тщетными.

– Леди Эссекс молода, – сказал он. – В молодости мы верим надеждам, а в зрелом возрасте – страхам.

Его светлость собрался было поспорить, но сэр Томас избавил его от трудов:

– Я сказал так только для того, чтобы призвать тебя к терпению – жди, как развернутся события.

– Я-то подожду! Я подожду! – уверенным тоном произнес его светлость. – А ты пока придумай ответ.

Теперь Овербери понял, зачем ему показали письмо: ситуация требовала дальнейшего потока «серебряных капель», а источником был все тот же сэр Томас. Эти страстные, возвышенные клятвы ждали в ответ клятв не менее страстных и не менее возвышенных.

Сэр Томас пожал плечами и, памятуя о характере лорда Эссекса, принялся за ответ – вполне невинный.

Его осторожность пришлась кстати. Потому что вот уже неделю лорд Эссекс жил в Одли-Энде и каждый день предпринимал набеги на, как он считал, неразумное упрямство ее светлости, при этом сам демонстрировал неспособность к терпеливому ожиданию. Он призвал на свою сторону тестя и тещу, и они объединенными усилиями пытались сокрушить оборону.

Но тщетно молила мать, тщетно бушевал отец, призывая на помощь весь свой корабельный словарь, тщетно супруг вставлял слово-другое в речи ее родителей. Леди Эссекс стояла несокрушимо, как скала, и выдерживала атаки всех вместе и каждого в отдельности – а они с отчаянием убеждались, что и в самом хрупком теле может таиться сильный дух.

– Вы можете уговаривать меня до скончания света, – сообщила она им, – но у вас ничего не получится. Решено: я никогда не буду женой лорда Эссекса.

– Вы и так уже моя жена, – рычал супруг, исчерпывая этим все свои аргументы.

– Нет. Меня выдали замуж, не спросив на то моего согласия. Только чудовище может требовать от женщины, чтобы она хранила такого рода узы. Ваша настойчивость, милорд, приведет лишь к тому, что я стану вас ненавидеть.

Он отвернулся к высокому окну зала, где они разговаривали, и уставился на голые ветви вязов – в угасающем свете ноябрьского дня в них шумно возились грачи.

А леди Саффолк, терзаемая печалью и раздражением, говорила дочери:

– Все это нелепо и глупо. Узы уже существуют. Справедливы они или нет – сейчас обсуждать бессмысленно. Ничего не воротишь, какой смысл биться головой о непоправимое?

– Все можно изменить, – следовал спокойный ответ. – Требуется лишь согласие его светлости.

Его светлость же старался не вслушиваться в разговоры – он боялся дать волю гневу. Он устал от препирательств и, если бы не ее родители, давно бы уже укротил супругу.

В конце недели, когда все уже впали в отчаяние, граф Саффолк предложил зятю на время уехать.

– Дело поворачивается так, что, мне кажется, лучше обсуждать его в ваше отсутствие. Но не задерживайтесь. К вашему возвращению, я уверен, нам удастся вернуть этой маленькой идиотке разум.

Эссекс неохотно последовал совету и отправился в свой лондонский дом. Этот мрачный особняк располагался на Стрэнде, возле Темпла, – именно там его отец втайне подготавливал свою измену (позже, когда он перешел на сторону парламента, роялисты в насмешку прозвали этот дом «Рогоносец-холлом»). Здесь, под предлогом того, что дом необходимо привести в порядок, сын своего отца две недели злился и дулся, а затем вернулся в Одли-Энд только за тем, чтобы убедиться, что дела обстоят так же, как обстояли до отъезда в Лондон. С единственным отличием: Саффолк, отчаявшись урезонить дочь, больше не призывал ни к терпению, ни к разуму.

– Она ваша жена, Роберт, – подытожил он, – и ваша задача – заставить ее это понять. Я уже сообщил ей, что на этот раз вы увезете ее в Чартли. Если вам и там не удастся ее сломить, значит, черт побери, вы ее не заслуживаете. – Он положил руку на мясистое плечо молодого человека. – Пора укротить ее. Она принадлежит вам. И пусть она это поймет. Памятуя напутствие тестя, его светлость отправился укрощать жену. Он ворвался к ней в будуар как был, не сняв тяжелых сапог для верховой езды и весь забрызганный грязью, потому что проскакал по размытой дождями дороге пятьдесят миль. Камеристку леди Эссекс Катерину, которая вышивала, сидя у окна, он решительно отослал прочь. Ее светлость же в это время писала очередное письмо своему возлюбленному в Уайтхолл – она занималась этим почти что каждый день. Взглянув через плечо на вошедшего, она спрятала листочки в ящик и решительно встала. Лицо ее побледнело, но скорее от гнева, чем от страха.

– Вы вернулись так скоро, милорд! – воскликнула она.

– Я вернулся, мадам, чтобы объявить вам: время, отпущенное на ожидание, кончилось. – Он был зол, но это ее нисколько не смутило.

– Ах, какой вы замечательный, нежный возлюбленный! С каким изяществом вы приступаете к завоеванию женского сердца!

– Если бы вы были добры ко мне, вы бы не могли жаловаться на отсутствие нежности и деликатности, – защищался он.

– Прекрасно! Значит, поскольку я не проявляю к вам должной доброты, вы решили силой заставить меня быть доброй. Вы ворвались сюда в сапогах со шпорами, словно во вражескую крепость. Но эта цитадель, милорд, никогда не покорится под напором дурных манер!

Он постарался обуздать растущий гнев:

– Какие же манеры угодны вам, мадам? Расскажите, чтобы я мог действовать соответствующим образом.

– В вашем арсенале нет таких средств. Я думала, вы это понимаете.

– Вы слишком много думаете, мадам. В будущем вы будете избавлены от этих трудов. С настоящего момента думать буду я, а вы – выполнять мои замыслы.

Она внимательно разглядывала его, ее губы кривились в насмешке.

– Вы становитесь лучшим кавалером. Я вижу у вас в руках плеть, это что, один из ваших способов ухаживания?