Чтение онлайн

Первым в дверях появился Люциас Рэй, за ним человек в шляпе, везший белый гроб на специальной подставке с колесиками. Вдвоем они аккуратно провели свой груз через проем и подкатили к секционному столу. Рэй достал из кармана изогнутую металлическую рукоятку и, вставив ее в небольшое отверстие в изголовье гроба, начал проворачивать, как будто заводя какой-то древний автомобиль.

— Вот так вот, — произнес он, убирая рукоятку обратно в карман. — Вы, я думаю, не будете против, если я останусь — хотелось бы проверить свою работу. Такая возможность выдается не часто, мы ведь обычно не выкапываем тех, кого хороним.

Он хотел было открыть гроб, но Дженретт, опередив меня, положил руку на крышку.

— В обычных обстоятельствах никто не стал бы возражать, Люциас, — сказал он, — но сейчас крайне нежелательно, чтобы кроме нас двоих здесь присутствовал кто-то еще.

— Сдается мне, вы перегибаете палку. — Улыбку на губах Рэя как будто льдом прихватило. — Я ведь тело девчушки не первый раз вижу. Можно сказать, во всех подробностях изучил, получше родной матери.

— Люциас, вам придется уйти, чтобы мы с доктором Скарпеттой могли приступить к работе, — все тем же своим мягким, печальным голосом повторил Дженретт. — Я позову вас, как только мы закончим.

— Доктор Скарпетта, значит… — Рэй остановил на мне свой взгляд. — Да уж, доложу я вам, как федералы объявились, народ тут малость подрастерял свое дружелюбие.

— Расследуется убийство, мистер Рэй, — сказала я. — Думаю, не стоит воспринимать отказ как выпад лично против вас — это вовсе не так.

— Ладно, Билли Джо, — повернулся он к своему спутнику. — Пойдем чего-нибудь перекусим.

Они вышли, и Дженретт запер за ними дверь.

— Приношу свои извинения, — произнес он, натягивая перчатки. — Люциас вообще-то отличный парень, хоть и любит настаивать на своем.

«Не окажется ли, что тело Эмили не забальзамировано должным образом или что сделанное не соответствует сумме, заплаченной ее матерью?» — подумала я. Однако когда мы с Дженреттом открыли крышку гроба, я не заметила, чтобы что-то было не так. Тело покрывала белая атласная драпировка, поверх которой лежал такой же белый пакет из тонкой бумаги, перетянутый розовой ленточкой. Я приступила к фотографированию.

— Рэй что-нибудь говорил об этом? — протянув пакет Дженретту, спросила я.

— Нет. — Он озадаченно повертел его в руках.

Развернув драпировку, я почувствовала резкий запах бальзамирующей жидкости. Эмили лежала как живая в бледно-голубом вельветовом платье с длинными рукавами и высоким воротником и с бантиками из той же материи в заплетенных косах. Белесый налет пушистой плесени, характерный для эксгумированных останков, покрывал лицо и уже тронул сложенные на животе руки, сжимавшие Новый Завет. Белые гольфы и черные лаковые туфельки на ногах девочки выглядели слегка поношенными.

Я сделала еще несколько снимков, затем мы с Дженреттом вынули тело из гроба и, положив на стол из нержавеющей стали, начали снимать одежду. Где-то под этим милым нарядом скрывалась зловещая тайна смерти Эмили.

Ни один честный патологоанатом не станет отрицать, что следы вскрытия — и особенно Y-образный разрез — производят кошмарное впечатление. Ни в какой хирургической операции, производимой при жизни пациента, не используется ничего подобного. Выглядит это именно так, как и называется: скальпель идет от обеих ключиц к грудине, затем проходит по всей длине туловища и, обогнув пупок, останавливается у лобковой кости. Не более привлекательным выглядит и продольный разрез на затылке, между ушами, который делают перед тем, как распилить череп.

Раны у мертвых, разумеется, не заживают. Их можно лишь скрыть — высокими кружевными воротничками и умело уложенными волосами. С толстым слоем грима, нанесенного в похоронном бюро, и широким швом, идущим вдоль всего туловища, Эмили походила на брошенную жестокой хозяйкой тряпичную куклу, с которой сорвали красивое платьице. Под монотонный стук капель, падавших из крана в железную раковину, мы с Дженреттом удалили плесень, грим и телесного цвета пасту, с помощью которой замаскировали пулевое отверстие в затылке и срезанную убийцей кожу на бедрах, плечах и верхней части груди. Потом мы вынули из-под век супинаторы и разрезали швы. От невыносимого запаха, исходившего из грудной полости, немедленно заслезились глаза и потекло из носа. Мы извлекли обсыпанные бальзамировочным порошком внутренние органы и промыли их под струей воды. Осмотрев шею, я не нашла ничего, о чем не было бы упомянуто в отчете моего коллеги. Я попыталась разжать челюсти, вставив между зубами длинный тонкий шпатель.

— Не поддается, — раздраженно сказала я. — Придется иссекать жевательные мышцы. Я хотела взглянуть на язык в анатомической позиции, прежде чем исследовать его через заднюю поверхность глотки, но теперь не знаю — получится ли.

Дженретт вставил новое лезвие в скальпель.

— Что именно нас интересует?

— Нужно убедиться, что язык не прикушен.

Несколько минут спустя выяснилось, что мое предположение было верным.

— Вот след, прямо на кончике, — показала я. — Можете снять размеры?

— Одна восьмая на четверть дюйма.

— И глубина ранки тоже около четверти дюйма. Похоже, это произошло несколько раз, как вы считаете?

— Думаю, все выглядит именно так.

— Таким образом, можно сделать вывод, что перед смертью она билась в конвульсиях.

— Их причиной вполне могло стать огнестрельное ранение в голову, — заметил он, доставая камеру.

— Могло, но почему тогда мозг не показывает ни малейших признаков того, что какое-то время после выстрела она еще агонизировала?

— Видимо, этот вопрос так и остается открытым.

— Да, — согласилась я, — ясности пока не прибавилось.

Мы перевернули тело, и я сосредоточилась на исследовании примечательной отметки — главного, на что была направлена сегодняшняя наша мрачная работа. Тем временем прибывший судебный фотограф установил свое оборудование, и мы, проработав почти до вечера и перебрав самые разнообразные насадки и фильтры, отсняли несколько катушек пленки — цветной, черно-белой, высококонтрастной и чувствительной к инфракрасным и ультрафиолетовым лучам.