Фес
Шрифт:
– О’кей? – двигает кулаком по воздуху.
Не пересчитывая, человек бросает доллары в сумку. Лодочник укоризненно качает головой: как ты хранишь деньги? И вдруг показывает: что это?
Цепь лежит в сумке с той самой ночи – и зловеще поблескивает.
Лодочник вопросительно поднимает глаза.
“Ничего!” Человек быстро перебрасывает цепь через борт.
Теперь оба как завороженные не сводят с нее глаз.
Некоторое время цепь покачивается над водой – как будто не хочет падать.
А потом с треском бежит за борт – и исчезает.
Сбитый из бамбуковых палок, дом покрыт тростником, уложенным вязанками на балках. Вдоль стен – пара комодов из черного дерева и пластиковый умывальник.
Небольшая электроплитка и холодильник.
Он отодвигает москитную сетку, свешивается с кровати – плеск, разбудивший его, доносится снизу. Вода между досок блестит, переливается. Неожиданно блики исчезают, щель заслоняет черная макушка. Снизу на человека смотрит пара блестящих глаз.
Снова вода, видение испаряется. Он встает и подходит к окну. Стекла нет, окна закрывают соломенные ставни. Створка отодвигается, он выглядывает – и ахает, задыхается от восхищения.
Освещенное утренним солнцем, за окном лежит озеро. Привыкнув к бликам, его глаза различают дальний берег, обрамленный силуэтами крыш, какие бывают у пагод. А может быть, это и есть пагоды. Над пальмами слева – военные вышки, а по воде до горизонта лежат полосы плавучего кустарника.
Несколько человек, согнувшись, что-то срывают с грядок в корзины.
Он собирается закрыть окно, как вдруг из-под дома выныривает лодка. Ему уже знаком взгляд черных глаз, и он машет девочке рукой. Смуглая, в коротком платье, она застенчиво улыбается, а потом решительно протягивает связку с бананами.
Бананы теплые. Вода стекает под рукомойник, он с наслаждением моет лицо и шею. Падает на кровать, закрывает глаза. Глиняный город, откуда чудом удалось выбраться, – сотни километров по желтой реке и город на деревянных сваях, – разве не сон все это?
“Что находилось в жестянках? – спрашивает он себя. – Кто и зачем украл ту, с меткой? За что казнили несчастную девушку?”
Ему известно, что, взятые по отдельности, события с ним неразрывно связаны. Но в чем заключалась эта связь? Чем дольше он лежит с закрытыми глазами, тем меньше ему хочется отвечать на эти вопросы. Между человеком и тем, что случилось, – стена.
И с каждой минутой она все толще.
“Одежда! – В голову лезут другие мысли. – Плащи, джинсы, рубашки – куда они исчезают, когда нет человека? Сколько ее хранят, если он умер, а сколько, если пропал без вести?”
“Глупости…” Переворачивается на другой бок, открывает глаза.
“Сколько можно?”
Перед ним дверь, за которой лежит другой мир и новая жизнь. Город, где никому до него нет дела. Где он сможет сыграть собственную роль, собрать свою цепочку. Или ничего не играть вообще. Однако что-то мешает человеку открыть эту дверь. Но что? И почему? Его мысли все еще вращают тот ключ, открывают ту дверь. Снова и снова он представляет себе, как перешагивает через детские вещи, разбросанные в коридоре. Перебирает матерчатые игрушки на кроватке. Рассматривает семейные фотографии.
Вот она входит на кухню, зажигает лампу. Кладет на стул пакеты с покупками.
Вот они встречаются взглядами – секунда, еще одна.
Несмотря на то что кухню заливает электрический свет, ее взгляд не задерживается на нем. Она его не видит.
Он делает движение навстречу, протягивает руку.
“Ха! А-ха-ха!” – из прихожей долетает мужской смех и детский визг.
Она поворачивается, щелкает выключателем.
Он остается в темноте.
…Когда человек представлял себе эту картину раньше, в нем поднималась волна боли. Отчаяния – из-за невозможности исправить что-то. Но сейчас, прокручивая картину обратно, он ничего не чувствует. На него нисходит безмятежное спокойствие. Умиротворение. Потому что когда он выходит из кухни в спальню – когда открывает шкаф и перебирает одежду, – то видит, что его вещей в шкафу больше нет.
Как ни странно, майка лодочника приходится впору.
На ней до сих пор читается надпись: “Celebrate your image!”
Среди тряпок есть шорты и пластиковые шлепанцы.
Он цепляет кепку и смотрит в зеркало – теперь его вид ничем не
отличается от обычного, разве вместо фотоаппарата – кожаная сумка.
А так – обычный турист.
Человек раскладывает мелкие купюры стопками, перетягивает резинкой. Мальчишка! И он вспоминает, как тот помогал цеплять пачки. А потом ловит себя на мысли, что никакой жалости к нему не испытывает.
– Да! – кричит за секунду до стука.
Дверь распахивается, на пороге стоит девушка.
В руках у нее поднос с завтраком.
Автобусы с выставленными рамами и грузовики; легковые машины и мотороллеры; повозки, запряженные буйволами и верблюдами; велосипедисты и разносчики газет, продавцы бананов и воды; погонщики верхом на слонах и сами слоны: ничто не стоит на месте, все движется. Каждый на дороге преследует свою цель, прокладывает себе путь.
Сигналит, кричит, жестикулирует, но – движется.
Хаос, царящий на улицах города, пугает человека только на первый взгляд. На самом деле система – то, как в долю секунды и сантиметра расходятся машины и животные, люди и повозки, – говорит о том, что работа происходит в самом выгодном для системы режиме. Что каждое движение в ней выверено и если, закрыв глаза, человек врежется в толпу, то пройдет сквозь нее как нож через масло беспрепятственно.
С верхних этажей за движением наблюдают местные зеваки. Другая часть населения, в основном женщины, сидит вплотную к стенам и готовит на открытом огне пищу. Еще одна часть, довольно многочисленная, просто спит, подложив под голову руку или ворох газет, прямо на улице.