Чтение онлайн

Прибежавший из Таврического товарищ приносит весть — думцы ведут какие-то переговоры с членами Династии Романовых... Это как взрыв бомбы... Кирилл Орлов — тоже только вчера из тюрьмы,— в арестантской рубахе, ударяя себя в грудь, кричит: «Измена!

Нас надули! Нас околпачили!» Решаем: предупредить думцев, что любые комбинации с династией будут восприняты как покушение на завоевание революции и вызовут гражданскую войну. Принимаем официальную резолюцию: «Вести самую беспощадную борьбу против всяких попыток Временного правительства восстановить в какой бы то ни было форме монархический образ правления», лозунги: «Долой династию!», «Да здравствует республика!» — и тут же расходимся по районам и заводам.

СУХАНОВ. Пока Стеклов на пленуме Совета рабочих и солдатских депутатов докладывал о наших переговорах с думским комитетом, я сидел в комнате исполкома.

Напротив меня сидел в шубе, весь белее снега, Керенский. Он явно что-то хотел со мной обсудить. Наконец отвел меня в уединенный угол комнаты и, прижав в буквальном смысле к стенке, начал странную, малосвязную речь:

— Мне сейчас сделали предложение... пост министра юстиции, но я чувствую — мне не доверяют, я все время ощущаю подкопы, подвохи, интриги... Министр юстиции... Это в наших интересах... Как вы полагаете: Совет согласится?

— Александр Федорович, но вы же прекрасно знаете точку зрения исполкома.

— У меня с вами не формальный разговор.

— Александр Федорович, если вы хотите быть министром — бога ради! Я даже думаю, что это может быть полезно. Но только в качестве частного лица. Вам придется сложить с себя звание товарища председателя Совета и покинуть его ряды. Но делать это сейчас считаю небезопасным. Вы заострите вопрос на характере будущей власти, а это не для такого митинга. Вы сорвете не только все наши комбинации с думским комитетом, но и дадите пищу большевикам. Уязвимы вы в этом своем желании, Александр Федорович...

Из зала раздались особенно бурные крики одобрения. Выступал большевик.

— Доклад Стеклова о переговорах с Родзянко и Милюковым,— кричал Шутко,— показывает, куда ведет дело исполком. Власть, которую сейчас держите вы в своих руках, товарищи, отдают буржуазии и помещикам. Вот в чем суть дела! Только дураки могут надеяться, что Родзянко даст народу мир, землю и свободу.

Зал шумел явно одобрительно.

— Нет, не сейчас,— снова сказал я Керенскому.— Это раздует такой огонь слева, который не потушишь.

Керенский презрительно посмотрел на меня и сбросил шубу.

— Учитесь,— спокойно сказал он и вдруг как ужаленный бросился в зал, снова побелев как полотно.

Этот выход напомнил мне артиста из-за кулис на сцену. Я поспешил за ним.

В противоположном конце зала, направо от двери, на председательском столе стоял Чхеидзе и что-то говорил, размахивая руками. От нашей двери туда поспешно пробирался Керенский. Но толпа решительно не поддавалась его усилиям, и, пройдя всего несколько шагов, он взобрался на стол тут же, в конце зала, недалеко от двери, где стоял я. Отсюда он попросил слово для внеочередного заявления. Весь зал обернулся в его сторону. Раздались нерешительные аплодисменты.

Керенский игнорировал исполком и его постановление. Он не пожелал ни руководствоваться им, ни добиваться его пересмотра. Он предпочел опереться лишь на силу своего личного авторитета. И он рассчитывал, он надеялся на то, что это будет достаточно для его целей. Он спекулировал на неподготовленности, несознательности и стадных инстинктах своей аудитории, наполовину наполненной крестьянскими элементами в серых шинелях.

Все это, вместе взятое, в высокой степени характерно для психологии особой категории людей, позднее наименованных «бонапартятами»...

Керенский начал говорить упавшим голосом, мистическим полушепотом. Бледный как снег, взволнованный до полного потрясения, он вырывал из себя короткие, отрывистые фразы, пересыпая их длинными паузами... Речь его, особенно вначале, была несвязна и совершенно неожиданна. Бог весть, чего тут было больше — действительно исступления или театрального пафоса! Но, во всяком случае, тут были следы «дипломатической» работы: о ней свидетельствовали некоторые очень ловкие ходы в его речи, которые должны были обязательно повлиять на «избирателей».

ЗАЛУЦКИЙ. Зал, в котором заседал Совет, был заполнен до предела — рабочие, солдаты вперемежку с совсем посторонними. После выступления Шутко настроение собравшихся стало явно склоняться в нашу пользу. Но Керенский все поломал. Он забрался на стол и стал говорить:

— Великая революция свершилась... Своими мозолистыми руками вы открыли врата в царство свободы... Время слов кончилось. Настала эпоха дела... Вы хорошо знаете меня... Много лет я... Товарищи, доверяете ли вы мне?

В зале закричали:

— Доверяем! Доверяем!

— Я говорю, товарищи, от всей души... из глубины сердца... И если нужно доказать это... если вы мне не доверяете... я тут же на ваших глазах... готов умереть...

По залу пробежала волна изумления. Это сумбурное начало с истерическими взываниями вызвало у всех наших глубокое отвращение, но большинство Совета, мало искушенное в политике, аплодировало. Тогда Керенский взял быка за рога:

— Товарищи! Вы знаете, я арестовал царских министров и других мерзавцев, казнокрадов и убийц, запятнавших себя кровью народа... Только что мне сделали предложение занять пост министра юстиции в новом правительстве... Я дал согласие, не дожидаясь вашей формальной санкции... В моих руках, товарищи, находятся представители старой ненавистной власти, и я не решился выпустить их из своих рук. Они понесут заслуженную кару! Возмездие грянет над их головами!

— Правильно! Правильно!— неслось из зала.

Все в его выступлении было точно рассчитано. Выхватив из кармана какую-то бумажку, Керенский поднял ее над головой.

— Я только что отдал вот этот первый министерский приказ: немедленно по всей стране раскрыть двери тюрем! Освободить политических заключенных! Сбить ржавые цепи с истомленных каторгой славных борцов за свободу и с почестями препроводить сюда из Сибири наших товарищей...

Казалось, зал треснет от грома аплодисментов. Кто-то из стоявших впереди нас даже всхлипнул. Я попытался посмотреть на Керенского со стороны. Сколько искренности было в срывающемся быстром голосе, сколько порыва в неистовом потоке слов, мчащихся друг другу в обгон... Сколько подлинного в нервной руке, то бичом хлещущей по воздуху, то проводящей вздрогами пальцев по прямой высокой щетке волос, жесткой, точно нарочито некрасивой, как все в этом человеке. Черная потертая куртка с высоким воротником, без крахмала, без галстука. И глаза, узкие, воспаленные, вспыхивают напряженным радостным огнем, когда перекатами проходит по рядам гром аплодисментов. Как оратору я должен был отдать ему должное.