Чтение онлайн

Отъезд Че Гевары из Кубы стал предметом множества споров. Было закономерным, что он уехал, так как для него, очевидно, не нашлось места после провала индустриализации. Его не увольняли, вряд ли он ссорился с Кастро, так как последний вскоре стал осуществлять самые заветные желания Че Гевары относительно тактики действий. Кроме того, для правления Кастро было свойственно двигаться в сторону от любого лидирующего представителя политики, официально потерпевшей неудачу, а не к нему. Однако необщепринятые методы Че Гевары и растущая критика им политики Советского Союза по отношению к «третьему миру» плохо способствовала осторожному процессу дружеских отношений с Москвой, необходимых из-за экономического кризиса. В то же время Че Гевара всегда ясно показывал, что его обязательством, часто не принимаемым во внимание, являлась революция на южноамериканском континенте. Пример кубинской революции подал надежду на то, что подобные партизанские действия могут достичь цели где-нибудь в другом месте; новое повстанческое настроение вспыхнуло в странах «третьего мира» в середине шестидесятых, поддерживаемое сопротивлением Вьетнама Соединенным Штатам, способствующее поощрению его великой мечты.

Исчезновение Че Гевары и развал кампании по индустриализации усилили влияние общепринятых просоветских элементов на средний пласт кубинского руководства. Действительно, на время показалось, что Кастро покорился большему давлению. Ценой возобновления советской поддержки являлась несомненная децентрализация принятия решений и предоставление ограниченного круга рыночного механизма. В то же время кубинские руководители торопили процесс создания общепринятой организационной структуры. По настоянию Кремля в октябре 1965 года единственная партия Революции — Кубинская Коммунистическая партия (ККП) — была сформирована вне организаций, возникших после победы.

Однако Кастро еще не отступил от двойной цели Революции: создать коммунистическое общество на базе развитой экономики и обеспечить постоянную независимость Кубы. Советская политика со времен ракетного кризиса, казалось, все в большей степени угрожала достижению этих задач. Па внутреннем плане новые экономические реформы Советского Союза были несовместимы с выдвигаемой Кастро моделью борьбы общества за выживание и развитие. По его мнению, центральной задачей кубинцев являлось накопление ресурсов для распоряжения революционной элитой, которая будет изымать излишки для оплаты за оборону, промышленные инвестиции, одновременно поддерживая уравнительное распределение и необходимые социальные услуги, такие как здравоохранение и образование. Через предоставление материальных стимулов реформам угрожало отклонение усилий кубинцев от национального накопления к личным материальным целям. В любом случае денежные вознаграждения придавали небольшой смысл внутренней экономике, предлагающей мало продовольственных товаров и относительно высокую социальную заработную плату. Советские реформы также угрожали заключить кубинскую экономику в специализированную пишу в пределах системы СЭВ для производства сахара и тропических продуктов в обмен на промышленные товары: это просто возобновит давно знакомые Кубе неоколониальные отношения, хотя и в другом облике. Новая экономическая модель, недавно утвержденная Советским Союзом, оставляла также кубинскую политическую систему открытой для возникновения элит в бюрократии и среди рабочих, что создаст не только неравенство, но и встанет между руководством и пародом.

В международном плане также казалось, что образ действий Советского Союза ставит кубинскую революцию перед серьезными трудностями. Двадцатый съезд советской Коммунистической партии в 1956 году объявил, что новый баланс сил между Востоком и Западом создал условия для мирного появления социализма на Западе путями, определяемыми местными особенностями каждой страны; таким образом, коммунистическим партиям был предоставлен «зеленый свет» для парламентарной дороги к социализму. Это означало принятие повой формы общественного фронтизма, а именно: союз сил, объединенных против местных олигархий, охватывающий всех, начиная от социал-демократов и заканчивая основными реформистами. Это также вызвало развитие новых связей со странами «третьего мира», характеризующихся большей заинтересованностью в экономической жизнеспособности и в меньшей степени в политическом колорите правительства. Решение ознаменовало начало повой эпохи сосуществования с Западом, временно разорванной ракетным кризисом в 1962 году.

И китайское и кубинское руководство не одобряли мирное сосуществование и парламентарный путь к социализму. За полвека конституционные методы не смогли вызвать реформу на Кубе. В Латинской Америке, когда избранные правительства попытались ввести социальные и экономические перемены, им пригрозили, а в Гватемале их уничтожили поддерживаемые США контрреволюционеры. И китайская и кубинская революции являлись результатом партизанских кампаний, начавшихся в сельских местностях и распространившихся в города. С точки зрения сторонников Кастро, условия для таких действий созрели и в Латинской Америке, где они перерастут в общеконтинентальную революцию. В едва скрытом нападении на латиноамериканские коммунистические партии Кастро в 1966 году заявил, что партизанская борьба — это единственный путь, на который могут встать большинство стран. «В чем мы убеждены, так это в том, что в огромном большинстве латиноамериканских наций существуют условия для свершения революций, намного превосходящих ту, что произошла на Кубе, и что если эти революции не свершатся в этих странах, то только из-за недостатка убеждений у тех, кто называет себя революционерами» [104] .

Действительно, в середине шестидесятых годов международная ситуация показала кубинскому руководству, что этот курс был необходим для выживания Революции. Кастро был обеспокоен китайско-советским спором, который только ослаблял социалистический блок. «Даже не атаки на Северный Вьетнам (Соединенных Штатов), — сказал он в своей речи в марте 1965 года, — способствуют преодолению разделения в пределах социалистической семьи… Кто еще, кроме наших врагов, извлекает пользу из споров?» [105] . Тесная близость Кубы к Соединенным Штатам сделала ее чрезвычайно уязвимой, и кубинцы не были убеждены в заверениях, данных Москвой в конце ракетного кризиса, что Соединенные Штаты не станут пытаться вторгаться на остров. Китайско-советский раскол, добавившийся к новой умеренной политике Советского Союза, особенно после ухода в 1965 году Хрущева, способствовал поощрению Соединенных Штатов к большей агрессии, чистейшим признаком которой была растущая интервенция во Вьетнаме. Па Москву нельзя было полагаться в деле защиты кубинской революции: это стало драматическим уроком в 1962 году. Кроме того, казалось, Советский Союз все в большей степени примиряется с США. Кубинская революция нуждалась в советской помощи, но она долгое время могла выжить только благодаря огромным усилиям парода по созданию материальной базы для развития и благодаря экспорту своей модели в Латинскую Америку, где, как предполагалось, новые революции придут на помощь осажденному острову.

Следовательно, для Кастро тактика Советского Союза в середине шестидесятых годов не представляла ни защиту от Соединенных Штатов, ни модель экономического развития. В то же время он не мог позволить упустить поддержку Москвы. Эта дилемма лежит в основе колебаний его политики во второй половине шестидесятых годов. С 1965 года Кастро начал отдаляться от Советского Союза и открыто критиковать его внешнюю политику, даже в более резких выражениях, чем Че Гевара. Если в первые годы Революции он игнорировал «орла», то теперь можно было сказать, что он травит «медведя». Внутри страны он предпринял новое наступление для разрешения проблемы слаборазвитости раз и навсегда, отметая в сторону малодушную, не приспособленную и, помимо всего, остаточную просоветскую оппозицию в пределах ККП. Две кампании являлись частью одной и той же специальной цели: защитить Революцию, отстоять независимость Кубы и мобилизовать людей для выполнения задачи развития. Провал программы индустриализации сделал весь проект еще более необходимым.

Самоуверенность Кастро по отношению к Москве происходила от нового ощущения смелости. То, что китайско-советский спор ослабил социалистический блок, дало Кубе несомненное преимущество над Советским Союзом, который стремился сохранить Кубу на своей стороне в разногласии. Однако Кастро осторожно соблюдал дистанцию с Китаем, старавшимся использовать разногласия между Гаваной и Москвой [106] . Равнодушная поддержка, оказываемая Северному Вьетнаму и Китаем, и Советским Союзом, увеличивала возможность третьего блока социалистических сил, охватывающего Ханой, Вьетконг, кубинцев и Северную Корею. Сопротивление Северного Вьетнама под яростной атакой американских бомб стало огромным источником поддержки для кубинских лидеров. Более того, Куба обладала определенным престижем среди стран «третьего мира» и многих слоев общественного мнения на Западе, что Москва вряд ли могла проигнорировать.

Но уверенность Кастро опиралась, помимо всего, на его веру в стратегию партизанской войны в Латинской Америке. В начале шестидесятых казалось, что кубинский пример мог бы быть вывезен. Широкое распространение получила агитация среди крестьян в Центральной Америке и районе Анд. Партизанские отряды возникли в Колумбии, Венесуэле, Перу и Гватемале. А в Боливии, беднейшей, невежественной и самой центральной стране в Южной Америке, Че Гевара подготавливался к началу партизанской войны, рассчитывая распространить ее в соседние Аргентину, Бразилию, Перу и дальше. Его присутствие в джунглях Боливии с отобранным отрядом ветеранов кампании в Сьерре привело к преувеличению надежд на революционную волну на субконтиненте, которая покончит с изолированностью Кубы и уменьшит ее зависимость от Советского Союза. Казалось, даже Кастро поддался мифу, согласно которому кубинская революция породила героизм и уверенность, которые могут одержать победу повсюду. В своей речи в 1966 году он сказал, что кубинская революция не произошла бы, если бы расчеты делались, исходя из объективных условий: «Что касается субъективных условий, — продолжал он, — вероятно, существовало не больше двадцати, а на первых норах не больше десяти человек, которые верили, что Революция возможна… важным была не личная вовлеченность, а убежденность. Заслуга принадлежала не личностям, а убеждениям» [107] .

Едва прикрытые нападения Кастро на Советский Союз в период между 1965 и 1968 годами могут быть поняты только в свете его уверенности в том, что новая революционная основа возродилась под руководством Кубы, Вьетнама, Северной Кореи, вскоре охватив вновь освобожденные страны Латинской Америки и несколько народностей стран «третьего мира». Это должно было стать новым коммунистическим фронтом, который повернет течение американского империализма, влиянию которого Советский Союз и его сторонники, казалось, поддавались. Это явилось скрытой повесткой для трехконтинентальной Конференции революционных организаций из Африки, Азии, Латинской Америки, имевшей место в Гаване в январе 1966 года, во время которой было зачитано послание Че Гевары, призывающее латиноамериканских революционеров поднять «два, три, множество Вьетнамов». Спустя восемнадцать месяцев последовало финансируемое Кубой собрание латиноамериканских революционных организаций, на котором был учрежден новый фронт «Латиноамериканская Организация Солидарности» (акроним, на испанском ОЛАС — «волны»). Вопреки голосам нескольких ортодоксальных коммунистических партий, присутствовавших на собрании, ОЛАС одобрило стратегию партизанской войны и избрала отсутствовавшего Че Гевару, находящегося в это время в глубине горных массивов Боливии, почетным президентом. Во время конференции Кастро предпринял нападение на венесуэльскую партию за подрыв партизанского движения в этой стране и за интриги против Кубы. Он также критиковал Советский Союз за поставку бензина и предоставление кредита странам, обложившим Кубу торговым бойкотом.