Чтение онлайн

Больше всего хлопот доставила Толику левая нога, которую Ильич выставил далеко вперед, шагая в светлые дали, но и с ногой дело сладилось — сколотили специальный ящик, имевший глубокую нишу, куда и входило колено чугунной фигуры. Кое-как договорились с капитаном судна, чтобы разместить нестандартный груз прямо на палубе, поскольку опустить его в трюм не представлялось никакой возможности.

Впрочем, одна деталь памятника все-таки стала сниться Толику по ночам. Правая рука с хрестоматийной бесформенной кепкой в черных металлических пальцах, рука, символизирующая непреклонность и неотвратимость исполнения всех планов вождя, рука, наделавшая уже столько всякого и известная всему миру, — эта рука дала жару всем, начиная с Толика и заканчивая самым распоследним такелажником.

Как ни прикидывали портовые плотники, как ни пытались «зашить» эту руку досками или спрятать под холстиной, — все было бесполезно: спрятать длань вождя не удалось. Так и осталась она торчать со своей вечной кепкой из деревянного короба, так и вышел корабль через Финский залив в Балтику — издали казалось, что на палубе стоит гигантский дачный сортир, из которого высовывается рука, показывающая остающейся за кормой родине огромный кукиш.

Сорок дней продолжалось плавание. После первой недели, прожитой в одноместной каюте, Толику казалось, что еще одни сутки тошноты и зелени в глазах — и он покончит с собой. Спустя еще три дня ему стало мерещиться, что, вероятно, он уже с собой покончил и все с ним происходящее — это просто прелести чистилища либо же собственно ад.

Последние двадцать дней Толик прожил, уже ничего не чувствуя, сознание его гасло, а в минуты просветления он воображал себя растением, которое везут из одной оранжереи в другую. Иногда это ощущение ему даже нравилось — все проблемы, и те, что остались в России, и те, что предстояло решать в Америке, были для него одинаково далеки и неинтересны. Проходя мимо деревянного короба с торчащей рукой, он смотрел на него как на совершенно посторонний предмет. Обшитый досками памятник стал заурядной деталью привычного пейзажа, такой же, как чайки за бортом или пена за кормой.

В конце концов Толя так привык к своей плавучей тюрьме, что сошел на берег с неудовольствием, словно бы его грубо разбудили в тот самый момент, когда он после долгих ночных кошмаров, под утро, наконец начал погружаться в сон.

Первые три дня Боян провел в Нью-Йорке в состоянии полнейшей апатии. Ночевал он все у того же старого приятеля — звукооператора Генки. На четвертый день, купив в Бруклине телефонную карту, Толик позвонил в Россию.

Артема не было ни по одному из известных Бояну номеров. Он пробился к Кудрявцеву, но Роман пробурчал, что Артем исчез неведомо куда и вообще мнение о партнере Бояна у него окончательно испортилось, посему он не хочет о нем больше слышать.

— Интересно, — сказал Толик, начиная просыпаться от своей морской спячки. — Это же наше общее дело. Куда мне тут с этим Лениным? Концы-то хоть какие-нибудь есть?

— Он что, не оставил тебе координаты покупателей? Они ведь, насколько я понимаю, должны были тебя встретить.

— Точно. Должны были. Только не встретили. А координаты…

У Толика было несколько телефонных номеров, которые генеральный директор «Арта» дал ему перед отъездом, но Боян хотел, чтобы с потенциальными покупателями все-таки связался сам Артем.

— Так звони! — воскликнул Роман. — Плюнь ты на этого своего напарника. Мутный он какой-то. Давай, Толик, не теряйся. Ты же ушлый парень.

Ушлый-то, может быть, и ушлый, но когда Толик стал звонить по имеющимся у него номерам, оказалось, что одного из абонентов нет в стране, другой уехал в отпуск в Майами и только третий -по словам Артема, партнер первых двух — оказался на месте.

После долгих и путаных объяснений Толика, кто и по какому делу беспокоит господина Стива Першона, этот самый Першон осторожно заметил, что он не в курсе дела и знать не знает про какого-то там Ленина. Артема он все-таки вспомнил, правда, с большим трудом — в памяти американца всплыли туманные фрагменты встреч в Петербурге с каким-то полусумасшедшим художником, — однако ни о чем конкретном они тогда не договаривались. И уж тем более шестиметровая статуя Ленина в их давнем разговоре не фигурировала.

Толик даже вспотел, убеждая господина Першона в том, что встреча с Анатолием Бояном будет для него интересна и, безусловно, выгодна. В конце концов, тот дал согласие лично познакомиться с Толиком и даже взглянуть на памятник, который приплыл из далекой России.

«Подставил, сука, — думал Толик об Артеме, вешая трубку. — Сволочь… Кинул. Только зачем ему это? Ему-то какая выгода? Фирму зарегистрировать? Но ведь он и без всякого Ленина мог это сделать. Зачем такие сложности?»

Боян не понимал, для чего Артем затеял возню с памятником, но был уверен на сто процентов, что его бывший товарищ, генеральный директор новой фирмы, теперь палец о палец не ударит, дабы реализовать несчастную статую.

Дела приняли для Толика совсем уж нехороший оборот, когда его и мистера Першона, прибывшего таки к ангару, где хранился памятник, отказались впустить на склад.

Толику был выставлен счет за хранение груза, и, увидев на бланке трехзначные цифры, Боян понял, что затея с продажей Ленина потеряла всякий смысл. Сумма, в которую Толик оценил памятник, учтя все предварительные расходы, вы-звала у Першона лишь язвительную улыбку, а теперь, когда им даже не разрешили войти в ангар, дабы осмотреть столь дорогое произведение искусства, он просто пожал Бояну руку, посмотрел в глаза и сказал:

— Have a nice day.

— Thank you, — ответил Толик и понял, что это была их последняя встреча.

Вечером, когда хозяин квартиры ушел на работу в свой ночной клуб, а Толик в полном одиночестве и отчаянии курил, набивая в маленькую трубочку все новые и новые порции марихуаны, раздался телефонный звонок.

— Алё, — услышал Боян незнакомый голос из включившегося автоответчика. — Алё, я вас беспокою по поводу статуи Ленина. Я таки хотел бы ее принять…

Толик схватил трубку:

— Да!

— Это вы хозяин статуи?

— Я! Я! Мы можем встретиться.

— Конечно, — ответил голос. — Меня зовут Израиль Израилевич. Вы можете приехать в Бруклин?

— Да. Когда вам удобно?

— Мне таки удобно всегда.

— Я сейчас буду. Продиктуйте ваш адрес, пожалуйста.

Израиль Израилевич жил на Второй авеню.

Заплатив двадцать долларов за такси — раньше Толик не придавал значения подобным пустякам, но теперь деньги приходилось считать, — он выскочил на грязный, усеянный кучами мусора тротуар и, быстро найдя нужный дом, нажал кнопку, против которой было написано «Ivanov».