Чтение онлайн

Расплатившись, мы пошли к выходу. Тут дирижер прокашлялся и объявил, что по просьбе офицеров Сорокинского отряда для сестры милосердия Ольги имярек исполняется романс любимый всеми «Белая акация». Уже в дверях я заметил, что Ольга дернулась, беспокойно обводя глазами зал, но нас там уже не было. Выйдя на улицу под звуки нашей «Акации», мы поплелись к постоялому двору. В городе делать было больше нечего.

Наутро прапорщик Геренис твердым голосом – во всяком случае, ему казалось, что он говорит твердым голосом – попросил нас в его присутствии об Ольге не упоминать. Я сдержал поручика Усвятского, который полез было комментировать это высказывание, предложив вспомнить, что и ему самому – поручику Усвятскому – было когда-то девятнадцать лет. На это поручик хмыкнул и принялся вспоминать, каким он был в девятнадцать, когда учился на втором курсе Харьковского технологического. Рассказ обещал быть, как всегда, весьма живописным, но тут прибыл вестовой с приказом явиться к штабс-капитану Докутовичу.

Наш командир велел немедленно собираться. Нам предстояло выступить в составе 34-й дивизии на Токмак. При этом штабс-капитан Докутович посмотрел на меня, как бы спрашивая, понял ли я его. Я понял. Полгода назад мы оставили Токмак. Теперь появился шанс вернуться. И не просто вернуться...

Надо было спешить, и я лишь попросил штабс-капитана не брать с нами нашу сестру милосердия. Докутович чрезвычайно удивился, а когда я в двух словах объяснил суть дела, посмотрел на меня весьма укоризненно. Но уже через минуту заметил, что мы, пожалуй, не успеем забрать ее из госпиталя. Или с того места, где она в это утро пребывает.

Полчаса спустя мы выстроились во дворе, а еще через несколько минут грузились на повозки. Как я понял, красные пытались стабилизировать фронт, и Яков Александрович спешил закрепить успех. Овладев Токмаком, мы могли непосредственно грозить Александровску и выйти на подступы к Южному Донбассу. В общем, у Якова Александровича были свои резоны. У нас – тоже. Того декабрьского боя никто из нас краснопузым не простил. Оставалось надеяться, что город будет оборонять та же красно-чухонская дивизия, что так лихо обрабатывала нас из полковых гаубиц. Впрочем, ждать осталось недолго.

Генерал Туркул явился с поздравлениями и страшно удивился, увидев на мне старые погоны. Когда же я заявил, что обойдусь и старыми, он вознегодовал, сказав, что из-за таких офицеров, как я, мы и проиграли войну. Ибо офицер без амбиции – половина офицера. Я согласился считать себя за половину, но пожелал узнать, какие амбиции у нас еще остались.

Туркул тут же напомнил, что борьба далеко еще не окончена. В ответ я предположил, что в скором времени буду годен лишь в качестве чучела для отработки приемов штыкового боя. Тогда генерал обозвал меня штатской штафиркой, усадил за стол и полчаса подряд посвящал меня в тайны мадридского двора. С его разрешения кое-что доверю бумаге.

Основная часть армии переводится в Болгарию, причем Барон имеет надежду закрепиться там прочнее, чем в Турции. Штаб и тылы перебрасываются в Сербию. Туда же переводят наши училища, причем из них будут созданы новые, объединенные учебные заведения. Туркул считает, что в руководстве училищем слишком много выживших из ума рамоликов или просто тыловой сволочи. Такие офицеры, как я, фронтовики (да еще приват-доценты), должны их заменить. Он, Туркул, уже говорил с Витковским, и после моего лечения в санатории мне кинут еще одну звездочку. Будучи полковником, я получу право, по крайней мере, теоретически, возглавить учебный процесс в том же Константиновском училище. Говоря по-штатскому, стать заведующим учебной частью. И, стало быть, буду растить новых «дроздов» и новых сорокинцев. Для будущих боев с большевизией.

Не верю я в эти будущие бои. Хотя, конечно, преподавать в училище все же лучше, чем бродить с шарманкой по Белграду. Тем более, что у меня и шарманки-то нет.

Напоследок Туркул поинтересовался, по-прежнему ли я собираюсь в Гиссарлык. Я успокоил его, сообщив, что идэ фикс просто так не проходит. Тогда он меня порадовал – Витковский уже договорился об аренде катера, и на следующей неделе мы можем отправляться. Ежели, конечно, Кемаль позволит. Его аскеры, по слухам, уже подходят к столице.

Мы ехали целый день, не встретив ни одного краснопузого. Только один раз над головой промелькнул «Сопвич», но тут же ушел на север, а за ним погнались два наших «Ньюпора». Штабс-капитан Докутович поведал, что наша конница ушла вперед и уже, вероятно, под Токмаком, мы же подойдем к городу не раньше ночи. Однако, вышло иначе: верст за десять командир бригады остановил колонну, и мы, выставив охранение, заночевали прямо в поле. Штабс-капитан Докутович вернувшись от командира, сообщил, что атаковать будем на рассвете, и, по его просьбе, нас поставят в авангард. Токмак обороняют какие-то сборные части, и красной чухны среди них, похоже, нет. Увы!

Отряд был поднят по тревоге в серой предрассветной мгле, роты выстроились, и штабс-капитан Докутович рассказал новичкам о декабрьском бое под Токмаком. Получилось это у него неплохо. Я видел, как заблестели глаза нашей молодежи, и понял, что красным сегодня придется туго. Последовал приказ: в плен брать только тех, кто сразу же бросил винтовку и поднял руки. Я понимал, что это означает на практике.

Мы решили рискнуть и двинулись прямо в повозках по той самой дороге, по которой отступали в декабре. Теперь вокруг колосилась золотистая пшеница, утреннее небо сияло безмятежной голубизной, и мы с трудом по нескольким плохо засыпанным воронкам узнали то место, где нас напоследок накрыло и где погиб поручик Огоновский. Я даже поискал глазами вокруг в надежде увидеть деревянный крест, на котором висит подбитая ватой зимняя офицерская фуражка. Но все было залито поспевающими колосьями, и я понял, что искать тут нечего.

Мы спешили, не щадя лошадей, прямо к близкой уже околице. Заметили нас поздно – возможно, в первые минуты вообще приняли за своих. Как только красные начали неуверенно постреливать, я дунул в свисток, и рота, соскочив с повозок, развернулась в цепь слева от дороги. Первая рота шла справа. Артиллерии у нас не было, но мы подошли столь близко, что этим можно было пренебречь.

Мы ворвались в первую траншею, проходившую у самого въезда в город, и, не разбираясь, перекололи штыками сонных краснопузых. Нескольким удалось засесть в блиндаже, но поручик Усвятский швырнул через вентиляционную отдушину ручную бомбу, и можно было смело идти дальше.

Нам казалось, что краснопузые готовят что-то серьезное. А хорошо бы! Хотелось наконец-то сцепиться, припомнив им все, но улицы города были пусты – красные в бой не вступали. Время от времени отдельные герои в нижнем белье, с винтовками и без, выбегали на улицу прямо на наши штыки, но ни тут, ни поблизости мы не слышали даже стрельбы. Наконец, мы оказались на грязном пустыре, который служил чем-то вроде центральной площади. Перед нами возвышалось кирпичное строение о двух этажах, над коим неподвижно висел красный флаг. Рядом стояли четыре гаубицы и несколько зарядных ящиков, а чуть в стороне – два броневика.