Флэшбэк
Шрифт:
Мусоровоз приехал позже обычного; сегодня его хозяин, Томми Джеймс, был на похоронах Мэлори…
Злость уступила место боли. Рейчел опустилась в большое, мягкое кресло и, обхватив себя руками, пнула стоявшую рядом тахту.
— Я не хочу думать о том, что здесь происходило, кто был здесь с тобой и чем вы занимались. Я полюбила тебя в тот самый момент, когда ты вошла в наш класс. И я просила маму удочерить не просто вызывающую жалость, обездоленную бродяжку, брошенную родителями. Ты была моей сестрой, такой же родной, как и Джада. Почему ты не рассказала мне о своих проблемах? В конце концов, мы могли бы вместе их решить.
Нужно было чаще приезжать домой, стараться больше времени проводить с Мэлори.
В последние годы Мэлори начала больше пить и сильно изменилась, стала резкой, циничной, холодной. И вместе с тем ее переполняли отчаяние и страх. Казалось, страх преследовал ее постоянно. Иногда она смотрела на Рейчел так, словно хотела рассказать какую-то ужасную тайну.
Сестры делятся секретами, не правда ли? Чего же так сильно боялась Мэлори? Что же мучило ее, раз она нашла спасение в смерти?
— Все так нехорошо получилось, Мэлори. Я многим тебе обязана, и теперь я должна вернуть долг — как-то это надо сделать. Ты сыграла со мной злую шутку — оставила в должниках, — сдавленным из-за спазма в горле голосом прошептала Рейчел. — И я готова вернуть долг и прошу тебя: не уходи, побудь здесь, пока я этого не сделаю.
«Ты мне ничего не должна, детка», — как-то давно сказала ей Мэлори.
— Ты же знаешь, должна, черт тебя побери, должна! И я верну тебе долг, будь он неладен.
Мгновенно злость сменилась печалью.
— Ты никогда не играла открыто, Мэлори. Я люблю тебя…
Желая поскорее покинуть пугающую пустотой квартиру, Рейчел рывком открыла входную дверь и на пороге столкнулась с человеком, лица которого не было видно из-за падавшей на него тени и воротника, высоко поднятого для защиты от ветра и холодного тумана. «Это, наверное, один из ее…» Нет, это был Шейн Темплтон, священник, проводивший погребальную церемонию. Он чуть повернул голову, и ветер тут же взъерошил его мягкие волосы. Священник пригладил их и тихо произнес:
— Я видел, как вы вошли в дом. У нас не было возможности поговорить, и я подумал, может быть, вы нуждаетесь в поддержке, и мы могли бы побеседовать здесь, где Мэлори жила и где так неправедно оборвалась ее жизнь.
— Я… да, входите.
— Но вы ведь уже уходите, и я не хочу вас задерживать. Мы можем пообщаться как-нибудь в другой раз. Знаете, Мэлори приходила ко мне за советом.
— Мне об этом ничего не известно, но я бы хотела узнать подробности о жизни Мэлори, отец Темплтон.
— Пожалуйста, называйте меня по имени, так будет удобнее. Жаль, что мы раньше никогда не встречались, ваша сестра гордилась вами и так много рассказывала о ваших успехах. — Шейн прошел в гостиную, и Рейчел закрыла дверь. — Холодно сегодня.
— И в доме холодно. — Она щелкнула выключателем и при свете смогла внимательно рассмотреть лицо Шейна: худое, тонкое, с пухлыми, четко очерченными губами. — Расскажите мне о Мэлори, как вы с ней познакомились. Последние два года она… мы с ней немного отдалились друг от друга.
Шейну Темплтону было около сорока, высокий, сухопарый, в длинном темном пальто, из-под ворота которого виднелась бордовая водолазка. Каштановые волосы были зачесаны набок и открывали бледный лоб, который делал его узкое лицо более округлым. Темплтон оглядел гостиную и взглянул Рейчел прямо в глаза.
— Я пытался понять ее. Пытался объяснить, что любовь придет к ней, как только она откроет для нее сердце. Ваша сестра была чудесным человеком, с богатым внутренним миром. Очень сильная, пока…
— Я знаю.
— Ее биологические родители были алкоголиками. Вы знали об этом?
Эта новость очень удивила Рейчел.
— Нет, не знала. Она не рассказывала о своем детстве, то есть о том, как жила до того, как мама удочерила ее. Мы знали только, что ей не уделяли должного внимания.
Внезапно Темплтон заговорил очень резко, взгляд его горел.
— Еще ребенком она познала много страданий, ей приходилось голодать, в доме всегда было грязно. Я слушал ее и чувствовал свою абсолютную беспомощность. Мне хотелось как-то утешить Мэлори.
Голос Темплтона зазвучал теперь мелодично и мягко, лицо осветилось нежностью. Голубые глаза подобрели и сейчас контрастно выделялись на лице с резкими чертами и орлиным носом, губы смягчило сострадание.
— Мне казалось, что во время наших бесед я делился с ней сердечным теплом, в котором она так нуждалась. Конечно, этого было недостаточно… Я надеялся. Она была таким милым человеком.
— Мама и Джада говорили, что какое-то время Мэлори помогала в церкви.
Шейн остановил взгляд на изображении Лувра, подошел и поправил висевшую косо рамку.
— Я подарил ей эту репродукцию, чтобы, глядя на нее, она могла отвлечься от жизненных проблем, иметь стимул в жизни, мечтать о путешествии. Чудесная страна, я имею в виду Францию… Я пытался подружить Мэлори с другими прихожанками, но ей всегда что-то мешало, какие-то внутренние комплексы, которые затрудняли ее общение с людьми. Она уважала вашу семью и очень вас всех любила.
Темплтон обвел взглядом гостиную.
— Да, здесь довольно прохладно. Мэлори согревала дом своим присутствием. Вы чувствуете, что она все еще здесь? Близким иногда так кажется, потом горе ослабевает, и связь окончательно разрывается…
— Я думаю, наша связь с Мэлори не разорвется. Она моя сестра, и я любила ее.
— Ее трудно было не любить, такая теплая и дружелюбная… Я дал ей Библию, простите, не сочтите за оскорбление, но я хотел бы забрать ее, как память о женщине, которая пыталась изменить свою жизнь к лучшему. Она будет источником вдохновения для заблудших душ.