Фосфор
Шрифт:
— В меня тут тоже один стрелял, — говорю я, — в метро.
Тут у Шона звонит телефон, он отворачивается и кричит:
— Да, чувак, чего?
И слушает свою маленькую пластмассовую игрушку, прикрывая рукой другое ухо. Тоже дебильная привычка, как мне кажется, отворачиваться с мобильником и орать в него. Как будто это что-то меняет.
Опустошенный, я опускаю голову на руки. И гляжу на старый, пустой мир, вижу стол и солонку, и пустые стаканы с оставшимся в них красным осадком. Мир неподвижен, приятен, стоит на месте и ждет меня. Мои глаза закрыты, замечаю я, оказывается, и не открыты вовсе. Замечаю по тяжести покоящихся на них век. А почему я тогда что-то вижу? Что я, собственно, вижу? Свет на столе, пару макаронин, вилки, вино. Вижу стол, за которым сижу.
Я снова открываю глаза и вижу все то же самое. Почти то же самое. По-другому. Другое освещение и контуры немного размыты. Разница и правда как между фотографией и реальностью. Ух ты, я что, могу теперь смотреть сквозь веки? Это как с моим собственным голосом, который я до того слышал внутри себя, только теперь у меня внутри есть фотография того, что я вижу? Я опять закрываю глаза. Но теперь передо мной темнота, и больше ничего не видно. Проклятие, зачем только я их открыл? Маленький параллельный мир, куда же ты делся?
Я наливаю стакан вина и пью. Крепкая штука. Шон трет себе переносицу и время от времени бормочет:
— Ну, чувак.
И я снова думаю о разбитом окне и хрустком озерце из трескающегося стекла, растекшемся вокруг дырки. О том, как я сижу в том вагоне, и внезапно появляется та дырка, и снаружи ко мне прорывается теплый ветер. Щелк. Ни с того ни с сего.
Теперь дырка в моей голове, думаю я. Не из-за пули или метеорита, а просто у меня в голове дыра, и я вспоминаю о старой картине, о гравюре, на которой четыре коня рвут на части большой железный шар, но шар этот полый, и его половины скрепляет лишь вакуум у него внутри. И как ни стараются кони, они не могут их растащить.
А потом — «щелк». Вот кони еще стоят на месте, а мгновение спустя несутся галопом, и за ними волочится располовиненный шар. Одно мгновение сменилось другим, потому что в шаре оказалась крохотная дырочка, и через нее сумел-таки проникнуть воздух, заполнив вакуум. Шон все говорит и говорит в свой кусок пластмассы, а я направляюсь к Фанни.
Ее глаза закрыты. Она лежит на моей кровати так, как только девушки умеют лежать, в траве ли, или на кроватях, или на задних сиденьях автомобилей. Она лежит на боку, подложив руки под голову и поджав ноги, и я смотрю на нее, и меня одолевает неведомое чувство, бесстыдное и банальное, огромное чувство при мысли о том, как прекрасно передо мной лежит моя девушка, и как прекрасно, что я могу на нее смотреть. И потому что эта девушка в самом центре моей жизни — Фанни, а не какая-то другая. Одно мгновение сменяется другим. Потому что она моя девушка, и какое-то время будет приглядывать за мной, и эта мысль — больше любой другой, больше, чем все прочие мысли, какие у меня появлялись. «Да, приятель, — думаю я, — жестока же в своей скромной красоте та неоспоримая истина, что она — это не я».