Фраер
Шрифт:
На реке Колыме задержались морозы,
На реке Колыме – вечный голод и тиф
На реке Колыме мрут от туберкулёза,
На реке Колыме человек ещё жив** *
Я сижу за столом с толстой рваной книгой. Некоторые страницы из неё вырваны. Это раздражает. Теряется последовательность. Заходит Виталик.
Два дня назад он прошёл комиссию. Через две- три недели будет дома. Я захлопываю книгу, убираю её под подушку. Есть ощущение, что Виталик зашёл неспроста. Так и есть. В рукаве у него папироса.
– Пойдём на воздух!- Мотает он мне головой.
– А Женька?
– Спрашиваю я.
– Я ему оставил. Он ночью сам на сам уделается.
Мы сидим у стены барака. Через решётку локалки вся зона видна, как ладони. Если кто-то из наряда пойдёт в нашу сторону, мы увидим.
На нами повис сладковатый запах конопли.
Виталик задерживает дым в лёгких, потом медленно выпускает из вытянутых губ белое облако. Его уже поволокло на рассуждения
– Смотри Лёха, в природе ведь тоже, как у людей. Апрель- сука, пришёл как хозяин! Всё тут по его. Жарко! Тает. И никуда его не подвинешь, своё возьмёт!
Голуби это черти шкварные, жрут на помойках, всего боятся. Воробьи шпана. Камазовский котяра- шпанюк!
Я затягиваюсь. Меня тут же накрывает мягким одеялом. Как в замедленном кино протягиваю Виталику папиросу.
– Ты только за этим меня позвал, братела?
– Да нет... Благодарю тебя, Лёха, что добазарился с отрядником. Век не забуду!
Я перебиваю.- Ладно, чего ты меня облизываешь. Расскажи, какие у тебя перспективы?
– Пацаны приезжали. Сказали, что устроят меня на Центральный рынок, рубщиком мяса. Неплохое место. Всегда при деньгах и никакого криминала.
– Ну, а с личной жизнью как?- Спрашиваю я.- Где жить будешь?
Это основной вопрос, который стоит перед всеми освобождающимися. Куда? К к кому?
Родители есть далеко не у всех.
За годы отсидок связь с родственниками теряется. Хорошо, если есть взрослые и самостоятельные дети. Если не бросила жена. Если ждут верные друзья, обещавшие поддержать. Помочь с работой.
Свободу ждали. Многие со страхом. Они не знали как им жить за воротами тюрьмы. Дико боялись потеряться. Словно маленькие дети в большом городе.
Одинокие мужики, перед освобождением предусмотрительно начинали вести переписку с заочницами. Их находили через объявления в газетах, а то и просто по приходившим в колонию письмам. А потом, освободившись, ехали, очертя голову, свататься по сути к незнакомым бабам, в незнакомые города. Вариант не самый лучший. Если на бабу не позарился никто из вольных мужиков, то можно себе представить, что это за сокровище.
– Любовь у меня образовалась.
– Говорит Виталик.- Людка! Такая бикса! Заботливая! Каждые три дня приезжает. Хавать привозит. Сигареты. Опять же душевное тепло! Думаю, что у неё и тормознусь.
Виталик мизинцем подлечивает криво пошедший огонек. Передаёт мне папиросу.
– Ты не переживай. У тебя через пару месяцев тоже УДО. Я тебя встречу. Помнишь как в кино «Однажды в Америке»? Вот точно так и бужет.
У меня начинает болеть голова. Коноплю скорее всего вымочили в ацетоне.
– А нельзя ли договориться,– хмуро спрашиваю я,– чтобы твоя Людка приезжала ещё и ко мне? Так хочется душевного тепла.
Солнце роняет дрожащие желтые блики на покрытый лужами плац.
Из соседней локалки, важно и медленно словно дредноут, выплыл Влас. Впереди него важно следовало его пузо.
Сзади, словно восточная женщина за своим господином, семенил Пися. Было слышно, как Влас покрикивает на него.
Семья завхоза следовала в баню.
Виталик встал. Закурил сигарету и насвистывая пошёл в барак.
Баб не видел я года четыре,
Только мне, наконец, повезло -
Ах, окурочек, может быть, с Ту-104
Диким ветром тебя занесло
Боль глухо билась в мою черепную коробку.
Думаю, что Виталик обиделся за мои слова. Конечно обиделся.
Наверное я стал слишком циничным.
Когда я вернулся, Женька, громко прихлёбывая, пил чай.
Я лёг на шконку и закрыл глаза. На душе было тоскливо. За много лет я так и не научился расставаться с теми, кто был мне дорог.
Даже, если они уходили на волю.
* * *
Зона - есть зона. Здесь всё непредсказуемо. Лязг замка, вызов к ДПНК и тебя ждёт очередной шок. Жизнь, до этого казавшаяся размеренной и устоявшейся делает разворот на 180 градусов.
Я долгое время жил с ощущением того, что что-то должно случиться. Странная тоска поселилась в моей груди. Предчувствие редко обманывало меня.
Несколько раз я видел как Гена что-то втирал Владику. Убеждал.
Потом я проклинал себя, что не придал этому значения.
Через пару дней, когда Женька зашёл в телевизионку, Влад лежал на полу, изо рта у него шла слюна. Глаза замутились, тело дёргалось в агонии. Рядом валялся пакетик с порошком, которым травили тараканов. Топоча ботинками прибежал Гена.
– Чего стоишь, бес– крикнул Женька,– тащим его на крест...
Через пятнадцать минут он вернулся. Сел на стул, сгорбился. Сказал:
– Всё... Нацепили бирку на ногу. Прижмурился, Владик.
Матери дали телеграмму.
Хоронили слякотным апрельским днём. Стояла поганая оттепель, дождь, мокреть под ногами.
Кладбище выглядело уныло и мерзко. Ветер гонял мокрые листы бумаги, полиэтиленовые пакеты, бумажные стаканчики. Кое- где стояли проржавевшие оградки.
Где-то на задворках кладбища, расконвоированные зэки выкопали Владику могилу. Яма была полна воды. В неё опустили дощатый, наспех сколоченный на промзоне гроб.