Франчиска
Шрифт:
Все ждали, что ответит Петрашку, но он почему-то медлил. Он сидел в качалке, которая стояла между окном, выходившим на улицу, и большим горшком, в котором рос лимон. Петрашку медленно раскачивался, и его огромный белый лоб то исчезал в темноте, то появлялся на свету.
«Я бы не откладывала переговоры с Мезинкой, — продолжала мать. — Он ко мне питает самые лучшие чувства. Из всех мужчин, за исключением Димитриевича, он наиболее почтительно здоровается со мной. Он снимает шляпу задолго до того, как я поравняюсь с ним, и так низко склоняет голову, будто боится взглянуть мне в лицо».
«Мезинка действительно кланяется очень красиво! — сказала тетя Мэриуца, воспользовавшись тем, что разговор перешел на нейтральную почву. — Очень мало мужчин умеют это делать надлежащим образом! Вирджил произвел на меня впечатление именно своей манерой кланяться. Я уже говорила тебе, — обратилась она к мужу, — что ты напоминал мне моего преподавателя гимназии, Симу. Я так восхищалась им, что, когда он шел по главной улице и раскланивался со знакомыми, я застывала и смотрела ему вслед».
«Я тоже знал этого преподавателя, — проговорил Петрашку, опуская глаза, — но вот как он кланялся, я не помню».
Тетя Мэриуца обернулась к мужу и несколько секунд смотрела на него с почти материнской любовью. Она чувствовала, как ее муж ждет, что она изобразит этот поклон и таким образом косвенно польстит его самолюбию. Ей нравилась в Петрашку та особая надменность, которая вызывала желание преклоняться перед ним, боготворить его. Мало-помалу тот возвышенный образ Петрашку, который тетя Мэриуца создала сама, стал в ее глазах вполне реальным и она полюбила именно этот образ. Они, как говорят, сошлись характерами, потому что в другой женщине надменность Петрашку могла вызвать совершенно иное чувство.
«Ты хочешь, чтобы я показала, как здоровался господин учитель? — обратилась она к мужу с той легкой улыбкой, которую не дарила больше никому. — Я сейчас покажу!»
Не дожидаясь ответа, тетя Мэриуца вскочила, отставила стул в сторону и несколько раз прошлась по комнате, подражая учителю. Щеки ее раскраснелись от собственной смелости.
Все, улыбаясь, смотрели на нее, но Петрашку этого было мало. Лениво покачиваясь в качалке и рассматривая носки своих ботинок, он проговорил, слегка выпятив нижнюю губу:
«Мы все благодарны тебе. Ты была очень смела… Но я ничего не понял. Не можешь ли ты теперь объяснить, что же именно нравилось тебе в манере учителя? — Потом, немного помедлив, добавил: — Мне очень приятно узнать, как же именно я покорил тебя». — И Петрашку посмотрел на нее дружелюбно.
«Это очень трудно объяснить! — ответила тетя Мэриуца и хихикнула, словно девочка. — Учитель был очень высоким и широкоплечим. Держался очень прямо, будто военный. Он и педагогом был очень строгим, прекрасно знающим свое дело. Чувствовалось, что он прошел немецкую школу. Когда же он приветствовал кого-нибудь, то сразу же становился гибким, хотя от этого вовсе не утрачивал своей солидности. Я не знаю, как это тебе объяснить… В особенности когда он приветствовал дам, я заметила, что он не ограничивался сухими условными фразами, а всегда что-нибудь добавлял, словно завязывая разговор, хотя порою даже и не останавливался. Голос у него был глубокий, баритон… право, не знаю».
Тетя Мэриуца смешалась и пожала плечами.
«И на этот раз, Мэриуца, я тоже ничего не понял!» — слегка усмехнулся Петрашку, словно довольный смущением своей жены.
«Это что-то такое, чего я не могу объяснить!» — пролепетала она, и Петрашку понимающе кивнул ей головой, продолжая раскачиваться в качалке.
«Во всяком случае, — проговорила тетя Мэриуца, несколько оживившись и как бы желая загладить свою неловкость, — очень немногие из мужчин в этом городе умеют теперь здороваться, как это положено».
«Так-так, — заметил мой отец, с отсутствующим видом вертя в руках бокал, — вы сами не знаете, что вам нравится».
«Не знаем, — согласилась тетя Мэриуца, пытаясь снова кокетничать с моим отцом и делая это, словно по какой-то обязанности. — Мы действительно не знаем, но хотим, чтобы нас приветствовали надлежащим образом».
«Половину жизни мы тратим на то, чтобы узнать, чего же вы, женщины, хотите, когда на самом деле…»
«Что же на самом деле?» — перебила тетя Мэриуца несколько вызывающе, стараясь казаться легкомысленной.
«Что? — задумчиво повторил мой отец и пожал плечами. — Вы и сами не знаете, чего вы хотите! А когда заходит речь о том, что вы якобы знаете, что вам нужно, то вы начинаете заикаться, бормотать, краснеть и даже выходить из себя. Не так ли?» — обратился он, улыбаясь, к Петрашку.
«Так! Так! — воскликнула тетя Мэриуца и, подойдя к отцу, стала колотить его кулачками по спине. — Правильно! Правильно!»
«Тогда чего же вы хотите?» — снова спросил отец, улыбаясь, словно удары ее маленьких кулачков доставляли ему удовольствие.
«Чего хотим? Не знаем, чего хотим? — повторяла тетя Мэриуца нежным голосом. — Если мне поклонятся подобающим образом, так, как это мне нравится, я тут же определю, что мне надо! Я не могу рассказать словами, что же мне нравится, но то, что мне нравится, я тут же узнаю. Для этого необходим некоторый флер, а ты замкнулся в себе, и у тебя, дорогой, его никогда не будет».
Примерно в течение четверти часа я ничего не слышала, так была поглощена игрой. Наконец-то мне повезло. До этого я все время проигрывала, что совершенно обескураживало меня, и я почти не следила за фишками. Но вот я начала выигрывать, и все мое внимание сосредоточилось на куске цветного картона и фигурках, продвигавшихся к финишу по спирали, которая прерывалась неожиданными, а порой и роковыми препятствиями! Спустя некоторое время, когда игра закончилась (я, кстати сказать, так и не выиграла), разговор в соседней комнате, видимо, после многих поворотов, снова вернулся к первоначальной теме.
«…Я как-нибудь остановлю Мезинку на улице!» — донесся до меня голос матери.
«Ты хочешь заставить его повторить очаровательное приветствие?» — иронически спросил Петрашку, раскачиваясь в качалке.
«Я люблю, когда мужчины приветствуют меня подобающим образом. Я женщина — и мне нравится чувствовать это!» — проговорила мать, не отрывая глаз от вязанья.
«А это так сложно?» — серьезно спросил Петрашку (впрочем, он всегда был серьезным).
Может быть, впервые за весь вечер моя мать подняла глаза и так пристально и с таким снисхождением посмотрела на него, что тетя Мэриуца поспешно отвернулась и вся залилась краской, будто невольно подсмотрела что-то непристойное. Петрашку перестал раскачиваться и в свою очередь поглядел на мать своими маленькими темными глазками, которые на фоне белого блестящего лба приобретали, казалось, особую магнетическую силу. Несколько минут длилось молчание, потом мать проговорила: