Чтение онлайн

«Тем более…» — раздельно произнес викарий и сделал паузу, но отец, не дожидаясь конца фразы, продолжал:

«Тем более, что за последнее время он не получает у нас и этих двух-трех лишних килограммов. За последние месяцы наша маслобойка дает едва восемнадцать-девятнадцать процентов масла, ровно столько, сколько у Чибиана, а недавно стала давать даже меньше. Позавчера ко мне приходил крестьянин из Хонориш и жаловался, что он получил у нас масла меньше, чем обычно получал у Сфырли, а у того самые старые, самые изношенные машины во всем уезде».

Викарий с удивлением смотрел на отца, забыв даже рассердиться на то, что отец перебил его. Викарий завел этот разговор как чисто формальный, не имеющий никакого значения обмен мнениями, поскольку ни компетенция моего отца, ни его умственные способности всерьез никем не принимались. И викарий давал это почувствовать и своим ироническим тоном, и снисходительным взглядом светлых глаз, и особенно весьма характерной манерой говорить, когда он вдруг делал продолжительную паузу посредине фразы, которую вдруг заканчивал, когда все уже думали, что он вовсе о ней позабыл. К подобным паузам Тиут прибегал и раньше, и все, привыкнув к его манере изъясняться, терпеливо ожидали, когда же он закончит мысль, но отец мой неожиданно перебивал его. И делал это он без всякой позы, а как-то неуверенно и сбивчиво, что явно не вязалось со снисходительным высокомерием викария. Но Тиут вовсе забыл о том, что ему нужно поставить моего отца на место, чувствуя, что чисто формальный разговор, который он, ко всеобщему удовольствию присутствующих, весьма искусно направлял в любую сторону, превратился вдруг помимо его желания в глубокий спор.

«Это невозможно! — с подчеркнутой самоуверенностью воскликнул викарий, стремясь вернуть разговор в прежнее русло. — У нас машины самой последней конструкции. Во всяком случае, двадцать два процента они дают. Еще вчера я разговаривал с Рихтером…»

«Я тоже был в этом убежден, — робко перебил его отец, обегая взглядом окружающих, — и если бы вчера совершенно случайно не поднялся на чердак вместе с Пэкурару, чтобы снять старую электрическую проводку… — Здесь он остановился, хотя его никто не прерывал, и посмотрел на Тиута с каким-то неприятным, вкрадчивым выражением лица, отчего викарий недовольно заерзал на стуле, хотя вовсе не мог предполагать, о чем же будет говорить отец дальше. Все вокруг молчали, и отец продолжал: — Осматривая старую проводку, я заметил в элеваторе маленькую дырочку, через которую утекало немного, совсем-совсем немного, но все-таки все время утекало какое-то количество очищенного подсолнуха. Я распорядился, чтобы Пишта, это был один из рабочих, заделал щель, но он почему-то наотрез отказался. Вчера же я заметил, как рабочие что-то весьма оживленно обсуждают между собой, и в конце концов выяснил, что эту дырку сделали они по распоряжению госпожи Рихтер».

«Хорошо. И отсюда ты делаешь вывод… — несколько нервно заговорил викарий, весьма сурово взирая на отца, обнаружившего такие вещи, о которых никто даже не подозревал. Заметив, что отец намеревается ему ответить, Тиут быстро заговорил, стремясь удержать ускользавшую от него инициативу разговора: — Таков обычай на всех маслобойках, насколько я знаю. Рабочие различными способами удерживают какое-то небольшое количество подсолнуха, который потом перерабатывают и получают таким образом некоторую добавку к жалованью в виде масла и жмыха».

Тиут все это высказал весьма суровым тоном, давая отцу понять, что разговор, если он пойдет в этом направлении, ничего нового не принесет, а может только всем испортить настроение, потому что ни к какому радикальному решению не приведет. Это и так было ясно, потому что решительные меры, которые могли бы спасти положение, мог принять только викарий.

До сих пор викария раздражала неопределенная и какая-то липкая улыбка моего отца. Теперь же, ожидая, когда викарий закончит фразу, отец улыбался самоуверенно, почти вызывающе, хотя сам и не чувствовал этого. Тиут, заметив улыбку, стал вдруг нервничать и последние слова произнес с совершенно не свойственной ему строгостью.

«Это действительно так, — заговорил отец, — действительно правда, что на всех маслобойках и мельницах существует обычай: рабочие, помимо гарнцевого сбора, присваивают себе часть подсолнуха или муки. Они действительно присваивают себе одну часть, — подчеркнул отец, — а на нашей мельнице они утаивают две части».

«Как это так — две части?» — переспросил Тиут, и на какую-то долю секунды лицо его стало глупым.

«Вот так — две части!» — повторил отец и, не в силах удержаться, рассмеялся тем жестким и торжествующим смехом, каким смеются дети, которым удалось одержать верх в игре.

Наступило молчание, ни один из оппонентов не мог или не хотел высказываться. Все присутствующие, конечно, понимали, что истина на стороне отца.

«Они присваивают себе две части! — еще раз повторил мой отец, но на этот раз как-то лениво и небрежно. — Вот из-за этой-то мелочи наша самая новая во всем уезде маслобойка и дает тот же процент масла на переработанный килограмм подсолнечника, что и старая разболтанная машина Сфырли. Фактически, — продолжал отец, — рабочие присваивают себе лишь одну часть, как они и привыкли, а вторая часть, та, которая утекает на чердаке сквозь маленькую щелку, присваивается хозяевами маслобойки, к которым принадлежу и я. К ним же принадлежит и мадам Рихтер! Вот что действует сильнее всех хитроумных маневров Чибиана — жадность хозяев новой маслобойки, вернее будет сказать, жадность госпожи Рихтер, которая изо дня в день бдительно следит за весами и командует рабочими».

Викарий встал. У него было такое выражение, словно он против своей воли принял участие в нечистой игре и больше продолжать ее не собирается. Это был его последний ход, и все собравшиеся вокруг стола восхищались им и считали его победителем в этом столкновении, но скорее по инерции, привыкнув к тому, что Тиут всегда одерживает верх. Викарий же был слишком умен, чтобы не понять, что, несмотря на впечатление, которое он произвел, на самом деле он если и не повержен, то весьма близок к этому. Поэтому-то он и встал, пробормотав что-то примирительное, и вышел с высокомерным видом, бросив на отца несколько удивленный и необычайно внимательный взгляд. Мой отец в свою очередь был очень взволнован и пытался скрыть это, напустив на себя равнодушие и усталость, которые никого не могли обмануть и делали его в глазах оставшихся только смешным. Несмотря на это, он был победителем, и, хотя Тиут, шагавший по аллее, уже не мог его слышать, отец все-таки произнес:

«Вот почему я думаю, что входить в сделку с Чибианом нам нет никакого смысла…»

Жаркие споры продолжались несколько дней. В результате мой отец добился того, что щель в элеваторе была заделана и, ко всеобщему удивлению, было обнаружено, что маслобойка дает не восемнадцать или двадцать процентов, как давали все маслобойки в уезде, а двадцать восемь и даже тридцать процентов. Таким образом, отец стал заклятым врагом влюбленной пары — матери и Петрашку, хотя именно он спас от провала, а может быть, и от полной ликвидации все предприятие, каждый день существования которого теперь серьезно угрожал их любви и свободе. Более того, устранив мелкие и ранее не замеченные недоделки, отец добился, что пресс стал давать тридцать процентов масла с килограмма семян, что сейчас же разнеслось по всей округе и оказало решающее влияние на клиентов. Работа пошла полным ходом. Потребовалось увеличить число рабочих. Даже мельница, превратившаяся в придаток к маслобойке, должна была претерпеть изменения, преобразившие ее до неузнаваемости.

Ты, наверное, задашь мне вопрос, почему моя мать и Петрашку, любившие друг друга, продолжали оставаться на мельнице, где со всех сторон их теснили люди, машины, оглушал грохот пущенного на полный ход предприятия? Почему они не бросили это место, которое стало им враждебным, почему они не покинули его в тот момент, когда почувствовали, что почва уходит у них из-под ног, когда стало ясно, что этот человек, лишенный, казалось, собственных мыслей, с неизменной глуповатой и неопределенной улыбкой, стал олицетворять слепую и жестокую силу?