Фурцева
Шрифт:
— Ничем не могу помочь. Закон есть закон. Важнейшей проблемой для людей культуры (как, впрочем, и для всех остальных) было получение квартиры. Помочь с жильем в Москве мог один человек — председатель исполкома Моссовета Владимир Федорович Промыслов. К нему постоянно обращались с просьбой выделить квартиру, дачу или гараж. Поскольку в его кабинет попадали только заметные в обществе люди, то Промыслов старался никому не отказывать. Но резолюции на заявлениях ставил разными карандашами, и опытные подчиненные твердо знали, что именно начальник желает: действительно помочь или вежливо замотать вопрос.
Фурцева и Промыслов хорошо знали друг друга. Екатерина Алексеевна когда-то сделала Владимира Федоровича секретарем горкома партии, но она же и убрала его с высокого партийного поста. Назначила с понижением начальником Главного управления по жилищному и гражданскому строительству исполкома Моссовета. Это потом он занял один из важнейших постов в столице…
Коллегия Министерства культуры СССР состояла из семнадцати человек, в нее входили деятели искусства, представители общественности. По традиции коллегия заседала каждый четверг в час дня. Екатерина Алексеевна не хотела заседать так часто, собирала коллегию реже.
«Выглядела Екатерина Алексеевна на коллегиях министерства всегда прелестно: изящно одета, со вкусом причесана, — такой она осталась в памяти сотрудницы ведомственной газеты „Советская культура“ Мариам Игнатьевой. — Пока не начинались „экзекуции“, все казалось пристойным… Фурцева кричала, тон был грубый, слова обидные, оскорбительные».
Ее подчиненные не упустили случая польстить министру, сказать, как работа ведомства преобразилась после прихода Фурцевой.
— Если вспомнить партийное собрание, которое проходило год назад, когда мы обсуждали также свою работу, — говорил первый заместитель министра культуры Кузнецов, — было много суеты в работе, мало проверки исполнения, живой творческой работы…
Екатерина Алексеевна с ее опытом партийной работы обещала не отрываться от подчиненных.
— Нужно организовать работу аппарата, — говорила она на партийной конференции, — и, прежде всего со стороны руководства министерства, нужно систематически встречаться с работниками аппарата.
Министерство не было таким уж большим. В Управлении изобразительных искусств и охраны памятников числилось восемнадцать человек, в управлении театров всего пятнадцать. На коллегиях и внутриминистерских конференциях жаловались, что такого количества для полноценной работы явно недостаточно. Плюс постоянная текучка, да и уровень министерских работников часто оставлял желать лучшего…
Людмила Синянская, работавшая в Управлении театров Министерства культуры, рассказывала, как после выхода спектакля «Павшие и живые» на Таганке Фурцева вызвала к себе руководство управления:
«Министр вышла из-за письменного стола, сделала два или три шага навстречу нам, уперла руки в боки и хорошо поставленным голосом с негодованием произнесла:
— Что же это у вас делается, товарищи? Одни жиды на сцене! По-видимому, начальник управления был готов к этому вопросу, потому что сразу ответил:
— Не одни…
Она долго его распекала, объясняя, что не для того он сюда поставлен, чтобы сидел как мешок с дерьмом и тому подобное. Потом, словно только тут заметив нас с инспектором, тоже молодой женщиной, возмущенно спросила:
— А вы, девушки, куда смотрите, если у вас начальник?.. Не помню, произнесла ли министр слово „дурак“, но оно было написано крупными буквами у нее на лице…
Фурцева секла „руководящий состав“ — своих замов и начальников подразделений — по понедельникам, — впрок, на неделю. Наш начальник приходил с таких понедельничных совещаний, как из бани, — красный, распаренный, с припухшими веками. На этих совещаниях она отводила душу — кричала, не стеснялась в выражениях.
С мелкими исполнителями, напротив, была корректна, особенно — с женщинами, а начальников мордовала, по-видимому, апеллируя к низменным человеческим инстинктам, твердо веря, что нижестоящему приятно, когда бьют вышестоящего, а заодно — всем для острастки».
Екатерина Алексеевна Фурцева руководила Министерством культуры четырнадцать с лишним лет, до самой смерти. Оценивают ее роль по-разному.
— Кто-то дал Хрущеву плохой совет, потому что Фурцева никак не должна была быть министром культуры, — рассказывал мне бывший первый секретарь Московского горкома Николай Григорьевич Егорычев. — Те ее качества, которые высоко ценились, — напористость, организационные способности, твердость характера, — часто играли отрицательную роль на ее новой работе. Мне кажется, это Суслов такое подсказал Хрущеву. А для Фурцевой эта была трагедия всей жизни.
Екатерине Алексеевне не хватало образования и кругозора. В определенном смысле она так и осталась секретарем райкома…
Кинорежиссер Эльдар Александрович Рязанов, снимая фильм «Гусарская баллада», на роль Кутузова пригласил замечательного артиста Игоря Владимировича Ильинского. В Министерстве культуры пришли к выводу, что Рязанов оклеветал образ великого полководца. Ильинский — мастер комедийного жанра, и Кутузов получился комическим персонажем. Показ картины был отменен, и Фурцева потребовала все переснять.
Но фильм посмотрел зять Хрущева, главный редактор «Известий» Алексей Иванович Аджубей. Ему лента понравилась. В «Неделе», еженедельном приложении к «Известиям», появилась одобрительная рецензия, в которой отмечалась работа Ильинского над ролью Кутузова. Фурцева моментально сняла свои претензии.
«На посту министра культуры, — считал Егорычев, — многие ее прекрасные качества ей не только не помогали, а, наоборот, даже вредили в работе с творческой интеллигенцией. Ей не хватало гибкости, такта, внимания к творческим работникам, может быть, и терпения. По-видимому, эта должность была не для нее. Но и на этом посту ей многое удалось сделать. Помню, как она жала на меня, чтобы закончить строительство МХАТа на Тверском бульваре, нового здания для Третьяковки. Что-что, а давить она умела…
Увидев великолепно написанные Павлом Кориным образы священнослужителей, нищих и других представителей старого мира, эскизы которых художник готовил для своей огромной работы „Русь уходящая“. Фурцева страшно возмутилась и категорически потребовала:
— Всех попов убрать, выставку в таком виде не открывать!
Позвонили мне. Я срочно приехал на Кропоткинскую. Разгорелся спор. Никакие доводы на Екатерину Алексеевну не действовали. Даже тот факт, что Горький очень высоко ценил эти портреты и выпросил у Сталина особняк для художника, чтобы создать ему необходимые условия для работы. Пришлось пустить в ход последние аргументы, что, мол, эта выставка открывается в Москве не по линии Министерства культуры СССР, а посему мы, москвичи, несем полную ответственность за ее проведение и принимаем решение — поддержать выставку народного художника СССР Корина.