Чтение онлайн

Мехико 1970-го стало совершенно новой ступенью восприятия футбола. Футбол всегда был всемирной игрой – в том смысле, что весь мир его смотрел и весь мир в него играл. Но в 1962 году, когда Бразилия сохранила за собой Кубок мира, телевидение оставалось скорее роскошью, а не предметом первой необходимости (во всяком случае, еще не существовало технологий, которые позволяли бы вести прямую трансляцию игр из Чили), а в 1966 году латиноамериканцы были представлены слабо. Бразилия вылетела во время группового турнира, Аргентину никто не замечал до четвертьфинала, когда ее выбила Англия – капитан Раттин был изгнан с поля, но отказался уйти, и сэр Альф отозвался о команде как о сборище животных. Последняя латиноамериканская команда в большой восьмерке – Уругвай – проиграла Германии 0:4. Таким образом, 1970 год стал первым настоящим столкновением Европы и Южной Америки, которое лицезрел мир. Когда Чехословакия повела 1:0 в первой игре с Бразилией, Дэвид Коулман заметил: «Подтверждается все, что мы о них когда-то знали». Он говорил о небрежной защите, но показался всем человеком, в чью миссию входило представление одной культуры людям другой.

А в следующие восемьдесят минут сбылось и остальное, что мы о них знали. Бразильцы сравняли счет со свободного удара: Ривелино разбежался, ударил со срезкой и закрутил мяч в разреженном мексиканском воздухе (пожалуй, я больше никогда не видел, чтобы гол забивали прямо со свободного удара). Затем Бразилия вышла вперед – 2:1. Второй гол забил Пеле: он принял длинный пас на грудь и переправил мяч в угол ворот. В итоге бразильцы выиграли 4:1, и мы в нашем крошечном, но значимом центре всемирной деревни прониклись к ним уважением.

Но дело было даже не в качестве самого футбола, а в искусном и страстном его приукрашивании, словно этот элемент стал таким же обязательным, как угловой или вбрасывание. У меня напрашивается только одно сравнение – с машинами: хотя меня нисколько не интересуют «динки», «корги» и «матчбоксы», я люблю розовый «роллс-ройс» леди Пенелопы и «астон-мартин» Джеймса Бонда. Обе снабжены хитрыми приспособлениями – катапультирующимися сиденьями, тайным оружием, – которые возносят их над скучной действительностью. Попытка Пеле забить гол со своей половины поля ударом свечой или его же финт при обводке перуанского вратаря, когда сам он побежал в одну сторону, а мяч покатился в другую, – те же футбольные эквиваленты катапультирующихся сидений, так что все остальное по сравнению с этим кажется заурядными малолитражками «воксхолл». Даже бразильская манера радоваться забитому голу – пробежка в четыре шага, прыжок, удар кулаком в воздух – отличается от нашей и вызывает одновременно и смех, и зависть.

Самое странное, что все это не имело особого смысла – Англия смогла приспособиться. Во втором матче с Бразилией мы, к несчастью, проиграли 0:1; но на подобных турнирах всегда определяют лучших по самым различным показателям: лучшую команду, лучшего игрока, даже два самых красивых промаха (оба остались за Пеле). Мы тоже внесли свою лепту: лучшее предотвращение прорыва (конечно, Бэнкс – Пеле) и лучшая нейтрализация противника (Мур – Жаирзиньо). Примечательно, что наш вклад в этот праздник определялся хорошей организацией защиты, и все девяносто минут Англия демонстрировала себя лучшей командой мира. Я все-таки расплакался после окончания игры (но главным образом потому, что не разбирался в правилах чемпионата и решил, что мы окончательно вылетели, так что матери пришлось объяснять мне хитрости группового турнира).

В каком-то смысле бразильцы все нам испортили. Они приоткрыли платонический идеал, которого сами так и не смогли достигнуть. Пеле ушел, и в пяти последующих чемпионатах команда демонстрировала лишь слабые отблески его футбола катапультирующихся сидений, словно 1970 год был их полузабытым сном о них же самих. А мы в своей школе остались с выпущенной к чемпионату коллекцией монет и парой замысловатых финтов, которые пытались повторить, но у нас ничего не получилось, и в итоге это занятие пришлось бросить.

К 1970 году отец переехал за границу, и у меня выработались новые, не связанные с его нечастыми приездами арсенальские привычки. Мой одноклассник по кличке Лягушонок познакомил меня со своим прозванным Крысенком старшим братом, тоже болельщиком «Арсенала», и мы вместе стали ходить на «Хай-бери». Первые три матча были на редкость зрелищными: 6:2 с «Уэст Бромом», 4:0 с «Форестом» и 4:0 с «Эвертоном». Стояла золотая осень, и все это были плановые игры внутреннего чемпионата.

Глупо и старомодно вспоминать цены 1970 года, но я все-таки решусь. Детский билет до Паддингтона и обратно стоил 30 пенсов, на метро до «Хайбери» еще 10, вход на стадион 15 (для взрослых – 25). Таким образом, даже купив программку, можно было съездить на матч, посмотреть игру команд первого дивизиона и уложиться меньше чем в 60 пенсов.

(Не исключено, что в моих банальных рассуждениях кое-что есть. Сегодня, чтобы навестить мать, мне приходится выкладывать два фунта семьдесят пенсов – в десять раз больше, чем тогда. А посещение стадиона «Арсенала» в сезон 1990/91 года (конечно же, стоячие места) стоило восемь фунтов – вздорожание в 32 раза. Теперь дешевле отправиться в Уэст-Энд и, сидя в отдельном кресле, наслаждаться игрой Вуди Аллена или Арнольда Шварценеггера, чем торчать стоя на «Хайбери» и смотреть, как «Барнсли» сводит вничью игру на Кубок Рамблоуз. Если бы мне сейчас было на двадцать лет меньше, я бы через двадцать лет не стал бы болельщиком «Арсенала» – для большинства ребят нет никакой возможности каждую субботу разживаться десятью – пятнадцатью фунтами. А при нерегулярном посещении матчей нельзя сохранить интерес.)

Великолепие западной трибуны было доступно только отцу, чей кошелек не шел ни в какое сравнение с моим, поэтому мы с Крысенком следили за игрой из загона для школьников, выглядывая из-за спин стоящих впереди. В те годы клуб не одобрял рекламы по периметру поля и всяких «диджеев», и у нас их не было. Фанаты «Челси», возможно, и слушали Битлов и Стоунзов, но на стадионе «Хайбери» нас развлекал Полицейский Метрополитен-оркестр и его солист констебль Алекс Морган (которого в течение всей его хайберийской карьеры так ни разу и не повысили в звании). Он пел хиты из опереток и голливудских мюзиклов – в моей программе игры с «Дерби» значится, что в тот день Морган исполнял «Без женщин жить нельзя на свете…» Кальмана.

Странный ритуал. Перед самым началом игры он брал высочайшую ноту и держал ее как можно дольше. Зрители, сидевшие на нижней восточной трибуне прямо за нами, вскакивали на ноги, а фанаты, собравшиеся на северной, готовы были все освистать и ошикать. «Школьный загон» – такой удивительный закуток был только на «Хайбери» с его шутовской оперой, древним итонцем-президентом «Арсенала» и богатой на взлеты и падения историей клуба (райское местечко для Дженнингсов, Дарбишира и Уильяма Брауна, при условии, что они будут вести себя как надо – придут в кепарях, замызганных пиджачках со стаканчиками шербета в кармане) – вот идеальная возможность для двух учеников классической школы из предместий посмотреть большую игру.

Но в 1970 году все изменилось, когда на трибунах стали появляться большие шишки и люди в «мартинсах». «Школьный загон» превратился в инкубатор будущих хулиганов и крепких парней из Финсбери-парк и Холлоуэй, которые еще недостаточно подросли или не разбогатели, чтобы смотреть игру с северной трибуны, где стояли их старшие братья. В первые недели мы с Крысенком не обращали на них внимания: в конце концов, все мы болельщики «Арсенала» – так чего же бояться? Но было нечто такое, что нас разделяло. Не наше произношение – мы не так уж и правильно говорили. Скорее одежда, или прически, или аккуратные шарфики, или лихорадочное изучение перед матчем программки, которую мы бережно хранили во внутреннем кармашке тряпичного портфеля.