Фюнфкиндер
Шрифт:
Сжалились над ним девчонки.
Набрали черники и угостили немца ягодой.
— Она кисленькая, — сказала Манечка, внучка Власыча, — когда пить хочется, очень помогает.
Немец поел ягод из горсти и украдкой погладил Манечку по голове.
Власыч в чертеже разобрался:
— Это, конечно, хорошо. Детишки дюже от воды хворают… Нам бы это — во спасение. Вот и фильтр тут. Вот и отстойник. Ну, да где же это нам материалов взять? Трубок всяких и прочего…
— А из самолетных обломков! — обрадовался Ленька. — Из них даже велосипед можно собрать.
Посоветовались на этот счет с командиром отряда, и пленный Фюнфкиндер под охраной старика и мальчишки был направлен «в командировку» к разбившемуся самолету — отыскать там все, что нужно для аппарата.
Понабрал Фюнфкиндер множество всего. И трубок, и планок, и винтов, и гаечек, и листы алюминия. Разыскал даже среди обломков уцелевший инструмент: плоскогубцы, кусачки, отвертки, молотки, паяльную лампу. И возвращался довольный, как с ярмарки.
Водокачку он соорудил, потрудившись несколько дней вместе с Ленькой и другими добровольцами весьма успешно. И на свою беду. Когда из алюминиевой трубки — стоило покачать рычажок — пошла светлая, пахнущая хлором вода, Власыч даже засмеялся:
— Ишь, хитрец, видать, не соврал, что механик. Ну, раз так, мы ему дело найдем!
Он давно мечтал исправить снятый с самолета крупнокалиберный пулемет и сшибать из него самолеты. До чего ж они завидно низко летят. Боятся наших «ястребков» и прямо по верхушкам сосен тянут. Везут окруженным в Демьянске гитлеровцам разные припасы. Метко стрелял Власыч тетеревов, глухарей, рябчиков. Но что это за дичь по сравнению с «птичкой», начиненной колбасой, ветчиной, консервами!
— Вот, — сказал он, притащив пулемет, — исправь-ка это ружьишко, отлично поохотимся!
Фюнфкиндер опустил голову. Чинить пулемет отказался. Ну и обозлился же Власыч:
— Ах вон ты какой! И в плену заодно с гитлеровцами! Нам помогать не желаешь, значит, против нас? Немец есть немец, как его ни уважь — не будет он наш! Убью гада. Не могу вместе с ним дышать одной атмосферой!
Ленька стоял, опустив руки, не зная, как защитить Фюнфкиндера. Вмешался Фролов:
— А чего ты кипятишься, Власыч? Нельзя заставить пленных воевать против своих, таков закон.
— Мы, партизаны, сами вне закона. Если ему Гитлер милей своей жизни, какой может быть разговор?
— Правильно! Верно! — поддержали старики партизаны. — Если ему фашисты дороже нашего товарищества, зачем он нам нужен?
— Да что вы пристали к нему? — вмешалась вдруг старая-престарая бабка Марья, мать Власыча. — Что он, профессор какой во всем, как вы, разбираться? Обыкновенная несознательность. Боится — уважит он вас, починит ружье, а вы пальнете, да в его товарища. В самолетах-то не одни гитлеры летят. Немцы разные бывают. Так-то.
— А нам разбираться некогда. Они-то нас — старого-малого подряд бьют, мамаша!
— Вот на то мы и русские, что виноватого от безвинного отличить можем! Не расходись, Петяшка, имей человеческую совесть! — прикрикнула старуха на своего седовласого сына, как на мальчишку.
— А вы бы его, мамаша, в сознательность привели, где его совесть, да!
— Экой ты скорый. Ты сколько лет при Советской власти жил? Ну то-то, а он нисколечко. Откуда же ему взять все в толк сразу? К таким снисходительность надо иметь, терпенье!
— Ох, не стерплю! Чую, не даст стерпеть ретивое!
С ворчанием Власыч принялся за починку пулемета, отобрав у немца весь инструмент.
А Фюнфкиндер понял, наверное, что Власыч — его смерть. Глядеть на него боялся. Старался скрыться среди женщин и ребятишек. Женщинам понаделал из алюминиевых листов с разбитых самолетов кастрюли-самоварки, бездымные жаровни, чтобы дымом лагеря не выдавать. Мальчишкам понаделал ножиков складных. Блесен для ловли щук смастерил. Девчонкам серьги, колечки. Трудился не переставая. И постепенно стал всем нужен.
Угодил и старикам, смастерив портсигары из небьющегося стекла.
Власыч по-прежнему косился злым взглядом, но больше не задевал. Только ворчал иногда:
— Постойте, вот убежит, карателей приведет, тогда вспомните мои слова, да поздно!
Ленька посмеивался. Он готовил еще один сюрприз — починял вместе с Фюнфкиндером рацию, снятую с самолета. Вот будет чудо, когда станут слушать Москву!
У ребят с Фюнфкиндером завелись и не такие тайны.
Однажды девчонки, набрав грибов, отправились в большое село Муравьево добыть хоть немножко соли.
Там была немецкая комендатура, стоял гарнизон, в каждом доме солдаты. Они бойко выменивали на мыло, соль, иголки и зажигалки сало, масло, яйца и посылали домой.
Страшновато было ходить туда партизанским семьям, но все же пробирались и выменивали что надо. У некоторых была там родня, у других знакомые.
Заметив, что немец сильно тоскует по своим детишкам, ребята уговорили его написать в Германию письмо, что, мол, жив-здоров и надеется увидеться после войны. А девчонки это письмо доставили в Муравьево, а там сумели его опустить в германскую фельдпочту. Фюнфкиндер повеселел. Даже песни стал петь потихоньку. И обучил Манечку, которая напоминала ему младшую дочку — такая же беленькая, — немецкой песенке про елку: «О танненбаум, о танненбаум».
А Ленька уже болтал с ним по-немецки, с каждым днем все быстрее. И вдруг ужасное событие потрясло лагерь.
Случилось это неожиданно в один ясный тихий день.
Девчонки пошли по ягоды, а Ленька вместе с партизанами на разведку. Фюнфкиндер, как всегда, оставался дома и чего-то мастерил.
Возвращаясь тайными тропками с разведки, партизаны вдруг услышали стрельбу со стороны Волчьей пасти — так называлось страшное болото, поглотившее немало заблудившихся телят, коров и овец, красавцев лосей, говорят, и людей.