Шрифт:
Илья Лавров
Галя Ворожеева
Повесть
На сыром песке оставались глубокие следы Галиных сапог. Дул холодный ветер, в кустах еще сочились корочки льда. Река дымилась. Галя шла, не спуская с нее глаз. Сначала туман курчавился над ней белой травой, потом он вырос в седой кустарник, наконец поднялся и поплыл. Так и текли две реки: внизу — темная, быстрая, а сверху — белая, медленная. Вода двигалась вся враз, как смола. Влипнув в нее, плыли коряги.
Река затопила прибрежные голые деревья, бурлила между стволами. Где-то за кустами страстно закричала, точно задыхаясь, утка, призывая свою любовь, ради которой она летела через океаны и пустыни. А утке откликнулись тревожно, печально и вместе ликующе низко пролетавшие над лесом журавли.
Галя остановилась, и подкатило что-то к горлу — не то рыдание, не то радостный крик.
Вообще-то ей, Гале, жить было нелегко: каждое прикосновение жизни приносило ей жгучую боль или жгучую радость. Даже на уроках литературы она, бывало, говорила о героях книг, словно о живых людях. Она возмущалась их несправедливостью, она восхищалась их достоинствами. Она плакала над рассказом «Муму».
— Да чего ты психуешь? — как-то удивился ее одноклассник Шурка Усачев. — Ведь это же книжка — выдумка все.
— Ничего не выдумка! — Галя ударила кулаком по парте. — Все это было! И сейчас еще есть такие люди, которые делают плохо другим. И я их ненавижу!
— Тю! Ненормальная, — воскликнул Шурка, парень с прозрачно-янтарными, козлиными глазами.
Но особенно на Галю действовали фильмы о войне, о фашистских зверствах, о пытках, о печах Освенцима.
Однажды после такого фильма Галя вышла из клуба совсем разбитой и усталой. Она помнит — к ней тогда подошла Надежда Ивановна, преподавательница литературы. Она тоже, вместе с мужем, смотрела фильм.
— Ой, Галя, у тебя даже лицо припухло от слез, — проговорила Надежда Ивановна. — Это вообще-то хорошо, что ты все так близко принимаешь к сердцу. Другим больно, и тебе больно.
Надежда Ивановна смотрела на нее несколько удивленно.
Гале правилась Надежда Ивановна — полная, вся плавная и какая-то по-утреннему свежая. Такими бывают девчонки, Галины сверстницы. Вскочат они с кроватей на зорьке, пробегут босиком по росистой траве, умоются из колодцев и становятся как бы частицей свежего, раннего утра.
Надежда Ивановна хоть и не девочка, но все равно у нее все утреннее — и светлое, круглое лицо, и светлые, волнистые волосы, и серые, чистые глаза, и румяные молодые губы.
Нравился Гале и муж ее, Михаил Николаевич Сараев — совхозный механик. Был он неторопливый, углубленный в свои мысли, весь основательный, сильный. С таким в жизни ничего не страшно.
— Отец-то чего на работу не выходит? — спросил тогда Сараев. — Давно уже пора отремонтировать трактор.
— Он, дядя Миша, все время… нетрезвый, — нехотя ответила Галя.
Отец — это было самое больное место в ее жизни. Всегда угрюмый, заросший щетиной, он часто пил и из-за этого все время «перелетал» с работы на работу. Денег он Галиной матери почти не приносил, и поэтому в доме не утихали скандалы.
Сараев осуждающе покачал головой:
— Это же надо! Валяет дурака… мучает вас с матерью. Неужели уж сам себя не может приструнить?
— А ты, Галюша, крепись, — сказала Надежда Ивановна. — Ты забегай к нам почаще. Мы в городе много новых книг достали. Есть интересные. Приходи.
Они распрощались с Галей и свернули к своему дому.
Стоял тихий вечер, теплый, светлый. Хоть луну и затянули волнистые облака, но они были прозрачными.
С минуту на Галю крошился невидимый, редкий дождичек. Он как незаметно начался, так незаметно и кончился. Село спало. Но на земле шла своя жизнь. Стояла такая же вот весна. Где-то в проулке бурлил ручей. Он, должно быть, падал откуда-то в яму, и звук получался такой, точно лили из бадьи в пустую, гулкую бочку. А в другой стороне маленький ручей булькал, звенел чисто, стеклянно, словно ребенок шлепал ручонками, плескал из ладошек, озоровал. И еще доносились до Гали разные голоса ближних и дальних ручьев, они ворковали, бубнили, бурчали.
И вдруг в этом добром мире зарычало, забуйствовало зло. Сначала Галя услышала истошный крик матери, доносившийся из дома:
— Спасите! Люди! Спасите!
«Опять! Опять!» — в страхе подумала Галя и бросилась через грязный двор на крыльцо, дернула дверь, но она оказалась на крючке. Галя забарабанила кулаками, потом и ногами. Приглушенные бревенчатыми стенами до Гали доносились вопли матери:
— Что ты делаешь? Опомнись! Ведь ты убьешь меня, зверь!
Там, в страшном доме, что-то гремело, трещало, ломалось. Галя бросилась к окну. В тускло освещенном кухонном окне металась большая фигура отца, взмахивая кулаками, он наклонялся к полу. Галя поняла, что мать валяется на полу. Галя забарабанила в окно, закричала:
— Папа! Не надо! Папа! Не тронь маму! Папа!
Одна стеклина со звоном рассыпалась под ее кулаком, но отец даже не обернулся, теперь он остервенело пинал и пинал. Галя не могла увидеть пол, валяющуюся мать, большие сапожищи отца — и все-таки она их видела.
Мать затихла, и Галя пронзительно закричала на все село.
По лужам, по ручьям сбежались соседи, и первым прибежал Сараев.
Больше Галя ничего не помнила — она упала на завалинку. Пришла в себя Галя уже на диване в доме у Надежды Ивановны. Когда она попила квасу и немного успокоилась, Сараев сказал ей, что мать ее отправили в больницу, а отца — в райцентр, где его будут судить.
Галя чувствовала себя так, как будто это ее избил отец.
— Как же люди могут так ненавидеть друг друга?! — в отчаянии допытывалась Галя у Надежды Ивановны. — Бить, пинать, убивать или, как делали фашисты, жечь в печах, стрелять в детей. Я не могу жить, если есть такое на земле!
— Галюша, это зовется злом, — заговорила Надежда Ивановна, садясь на желтый диван, рядом с ней. — А ведь кроме зла — есть добро. Но добро нелегкая штука. Зло творят себялюбцы. Себя любить легче, проще, приятнее. Добро же несут те, которые думают о других. А это, девочка моя, труднее, это требует усилий.