Гаури
Шрифт:
Эти слова вдохнули в Панчи жизнь. Последующие два дня он не покладая рук работал над углублением канавы на своем поле, так как небо неожиданно заволоклось облаками и сильный ветер пробежал по земле, подняв вихри пыли, как перед дождем. Однако облака, едва показавшись, пронеслись мимо. Земля снова задыхалась, как в пекле, и солнце иссушало тела и души людей, предварительно подвергнув их долгим тайным испытаниям. А Панчи опять ходил сам не свой и то и дело спрашивал себя: «Неужели она действительно заигрывала с Раджгуру, когда меня не было дома?..»
И вот он стал проникаться отвращением к ее телу. Отвращение родилось постепенно — из желания положить конец этой муке. Он стал избегать ее и даже отталкивал ее, когда она приходила к нему, и это вошло у него в привычку. Даже его душа, боровшаяся с суеверием и оправдывавшая ее, заразилась ненавистью, которая то вспыхивала, то затихала, чтобы в конце концов вылиться вновь в приступе ярости по поводу малейшей оплошности с ее стороны.
Но Гаури боготворила своего мужа и господина и хотела завоевать его своей покорностью. Подобно тому, как она пробилась сквозь стены, которыми он окружил себя в первые дни после свадьбы, и завоевала его нежность и страстную любовь, так и теперь она, как настоящая индусская женщина, готова была терпеливо ждать и пройти через все испытания, чтобы открыть причину враждебности, недоверия и ненависти, которую он проявлял по отношению к ней. Ибо в глубине души она верила, что в Панчи, однажды выказавшем к ней такую нежность, откроется неиссякаемый источник любви — стоит лишь очистить от ила подозрений его сердце. Гаури вспоминала песни святой Мирабаи [22] , слышанные ею еще в детстве, и думала: «Как Мира смогла тронуть сердце бога своей преданностью, так и я смогу завоевать доверие Панчи». Черпая силу в этой внутренней решимости, она занималась своими обычными делами, сохраняя достоинство и гоня от себя всякую сентиментальность.
22
Мирабаи — знаменитая поэтесса средневековой Индии.
Перед лицом такой преданности Панчи не оставалось ничего другого, как сдаться. И Панчи позволил ей исцелить себя, он снова целовал и ласкал ее в приливе нежности, словно копившейся в нем долгие дни его хандры. На этот раз он был укрощен любовью и решил впредь гнать от себя всякую мысль о том, что над этой чистой душой может тяготеть рок. Он понял, что должен терпеливо ждать, пока небо не одарит их счастьем, подобно тому, как она дарит его блаженством любви.
Панчи был всецело погружен в это чудесное состояние, пока однажды утром Гаури, робея, не сообщила ему о естественных последствиях их любви.
— Теперь-то уж непременно должны пойти дожди, — сказала она. — Я жду ребенка, и у нас появится еще один рот, который надо будет накормить.
Это признание сильно подействовало на него. На какое-то мгновение он вспыхнул от тщеславия: он будет отцом! — и тут же помрачнел. Его охватил страх перед отцовством, перед будущим ребенком.
Он сделал попытку взять себя в руки и задал Гаури глупый вопрос:
— Как это случилось?.. Когда?..
— Говорят, у каждого ребенка своя судьба, — ответила она. — Может, нам повезет и наша судьба изменится к лучшему…
Но простая и наивная вера, которую она носила в своем сердце, не могла передаться очерствелой душе Панчи. Он днями ходил сам не свой, в нем бушевал целый водоворот сомнений, сводивших его с ума. И однажды, поддавшись очередному приступу малодушия, он оттолкнул от себя Гаури и крикнул:
— Уходи к своей матери, чертовка! Я откажусь верить моей тетушке Кесаро только в том случае, если пойдут дожди. Если дождя не будет, я умру. И тогда заботься сама о своем отродье!
Гаури, потрясенная и оскорбленная, взглянула на него, но ничего не сказала, надеясь, что его вспышка пройдет, как уже бывало не раз. Но он подступил к ней с поднятыми кулаками, крича:
— Чей это ребенок: мой или кого-нибудь еще?
— Чей же он еще может быть? — как раненая лань, вскрикнула Гаури и принялась умолять его: — Не будь жестоким, Панчи, верь мне! Прошу тебя, как на молитве…
Он дрогнул при виде ее горя и беспомощности, но, закрыв лицо рукой, продолжал кричать:
— Уходи, уходи с глаз моих! Иди к своей матери, потаскушка! Она, наверное, зарабатывает достаточно, чтобы прокормить тебя и твое отродье… Твой дядя Амру не даст помереть вам с голоду…
Она упала к его ногам, молитвенно сложив руки над головой.
— Не прогоняй меня, Панчи, не прогоняй!
Он яростно оттолкнул ее от себя. Она упала. Не в силах слышать ее плач, он быстро вышел из дому.
После его ухода Гаури подняла голову и вытерла слезы. Полная решимости оградить своего ребенка от насилия с его стороны, она встала и начала собирать вещи…
3
— Ай! — вскрикнула Лакшми, доившая корову в углу двора, и едва не уронила маленький медный кувшин: рядом с нею стояла ее дочь Гаури.
После минутного замешательства старая женщина быстро отставила кувшин в сторону, поднялась и обняла дочь.
Сердце Гаури трепетало, когда она переступала порог дома матери, ибо она не знала, как ее примут. Теперь она облегченно вздохнула: по крайней мере мать сделала вид, что обрадовалась ей. Гаури видела отблески огня в кухне, расположенной на веранде дома, и чувствовала, что возвратилась в свой настоящий дом, где она родилась и где все ей близко и знакомо. Быть может, здесь, у источника своей жизни, она обретет спокойствие и мир.
Корова — ее звали Чандари — громко замычала и закивала головой, приветствуя свою так долго пропадавшую хозяйку, которая ухаживала за ней до того, как покинула этот дом. Она чуть не опрокинула кувшин, пытаясь подойти к Гаури.
— Мама, корова прольет молоко!.. — вскрикнула Гаури, высвобождаясь из слезливых объятий матери.
Лакшми поспешно кинулась к кувшину и успела вовремя выхватить его из-под ног беспокойной Чандари.
Гаури подошла к корове, нежно погладила ее по морде и потрепала холку. Наконец животное успокоилось, всем своим видом выражая ей любовь и признательность.
— Эй, Амру! Иди-ка сюда, посмотри, кто к нам пожаловал! Наша Гаури… — Лакшми хотела встретить любую плохую новость вместе со своим двоюродным братом. В голосе ее слышалась тревога — со свойственной ей проницательностью она уже догадалась о причине возвращения Гаури.
Гаури, почувствовав волнение матери, быстро придумала объяснение своего неожиданного прихода и сказала с напускной веселостью:
— Последнее время мне было как-то одиноко, и вот я решила вас проведать…
Она никогда не прибегала ко лжи, и теперь лицо ее так и вспыхнуло. Лакшми заметила ее смущение и сказала: