ГДЕ ЛУЧШЕ?
Шрифт:
Печальные вышли из харчевни Короваев и Горюнов: не того они ждали здесь. Им хвалили промысла.
– Надо попробовать, - сказал Горюнов.
– Нечего тут и пробовать, - проговорил сердито Короваев.
– Што ж делать-то?
– А я думаю идти в другое место. Пойду в М. завод. Если там не повезет на столярном ремесле, я буду пушки лить.
– Полно-ко, Влас Васильич!
– Это будет вернее… Говорят, там дают семьдесят пять копеек поденщины.
– Враки!
– Ну, а если не повезет там, и дальше пойду… Мне мастер Подкорытов сказывал, что, кроме Петербурга, нигде нет таких мест, где бы можно хорошо заработать деньги одинокому человеку. Только идти туда далеко.
– И все-таки твой мастер нажился на гранильной фабрике, не в Петербурге…
– Што ж ему было делать, когда он был сослан туда?
– Как знаешь, а я здесь останусь… Попробую.
Домой они пришли часу в девятом вечера. Григорий, Панфил и Пелагея играли с хозяйкой в карты у зажженной лучины.
– Ну уж и село… Дрянь, говорят, - сказал Горюнов.
– Кто это сказал? Небось мастерки! О, они никому добра не пожелают, - сказала хозяйка, сдавая карты.
– Да это и видно. Самые строения, что есть, нисколько от наших домов не отменились. Да вот мы давеча шли, почти на каждом углу нищий.
– Стоит на это обращать внимание; известно, нищий - лентяй!
– А если он на костылях?
– Мало ли их вон пьяных: зимой, как обрубки какие, на улицах валяются. Поневоле не только ноги, а и руки отморозишь.
– А я, Палагея Прохоровна, завтра в путь, - сказал Короваев, обращаясь к Пелагее Прохоровне.
– Куда?
– крикнули Григорий и Панфил.
Лицо Пелагеи Прохоровны побледнело, и она не могла ничего выговорить.
– Пойду в М. завод.
– А как же ты все тараторил: в Моргунове хорошо, лучше Моргунова другого места нет… - сказал Григорий Прохорыч.
– Мало ли что говорили мне люди.
– Попросту скажи: с вами, мол, не хочу вместе робить, - сказала Пелагея Прохоровна изменившимся от внутреннего волнения голосом.
– Ну, это еще не доказано, - сказал Короваев и стал укладываться на лавке.
Хозяйка спросила, будут или нет они ужинать. Ужинать никто не хотел. Всем было не то скучно, не то неловко. Горюнов курил трубку за трубкой; Короваев лежал на лавке и что-то соображал, часто перебирая пальцы; Григорий и Панфил лежали на полатях на животе и, глядя на Пелагею Прохоровну, старались рассмешить ее. Пелагея же Прохоровна складывала желтый платок, который у ней в дороге был надет на голову. По этому складыванию заметно было, что у ней мысли не в порядке.
"Это он нарошно уговорил дядю идти сюда, штобы потом самому легче уйти в другое место. Он знает, што дядя уж не пойдет в другое место. Он и прежде такой был: все бы ему лучше, все особливо от других робил… И деньги большие имел… И теперь у него должны быть деньги, потому он хотел раньше на волю откупиться, только, говорит, деньги сестра украла. Врет! Нет, он боится, штобы мы у него не попросили денег. Должно быть, дядя просил у него денег".
И она вызвала дядю на крыльцо.
– Дядя! Ты не просил ли у Короваева денег?
– спросила она Горюнова.
– С какой стати я у него буду просить денег, - сказал тот сердито.
– Я думаю, он боится, штобы мы не попросили у него денег, потому и идет в другое место.
– То-то ты, баба, не в свое дело вмешиваешься. Иди лучше спать, а завтра пойдем в варницы, может быть, какую-нибудь работу достанем.
– И Горюнов ушел в избу.
Пелагея Прохоровна успокоилась немного. Она знала, что дядя хотя и прикидывается дураком, но всегда говорит правду. И ей стало досадно, что она до сих пор так много думала а Короваеве, который, как надо полагать, о ней вовсе не думал, потому что если бы он думал о ней, то не сказал бы ей, что идет отсюда в другое место, не проживши здесь даже и суток. И сказал-то как, точно он куда-нибудь в лавку или на улицу уходит. А она считала его за своего человека; он ей нравился, человек молодой, высокий, степенный, непьющий, работящий…
И как ни старалась Пелагея Прохоровна успокоить себя, а заснуть не могла долго: Короваев разобидел ее.
"В самом деле, што я о нем думаю? Он мне чужой, и я ему чужая. И што я сержусь-то на него? Мало ли кто нравится, да я-то ему не нравлюсь".
Пелагея Прохоровна ворочалась с богу на бок, так что полати скрипели. Дядя и братья ее храпели.
– Оказия!.. Это оттого не спится все, что даве спала… - проговорила шепотом Пелагея Прохоровна.
– Не спишь?
– произнес негромко Короваев.
Пелагея Прохоровна притаилась, то есть старалась не шевельнуться, не вздохнуть тяжело, чтобы Короваев думал, что она спит.
"Погоди!.. Коли ты гордец, и я буду такая", - подумала Пелагея Прохоровна.
– Не спишь, говорю?
– произнес так же негромко Короваев.
"Ладно!" - подумала Пелагея Прохоровна, улыбаясь. Но через полчаса она уже сожалела о том, что не отозвалась на голос Короваева, а потом, пораздумавши, пришла опять к тому заключению, что хорошо сделала.
"Если он хочет говорить со мной, отчего он не говорит днем?.. Ишь, нашел время! Проснется дядя или который-нибудь из братьев, што они подумают? Ему ничего, а мне каково?.. Может, он при них не хочет говорить…"
Тут припомнились ей сцены с писарем, который старался как-нибудь поговорить с ней наедине; припомнилась ей сцена, как писарь полол с ней гряды в огороде. Сперва на другом конце гряды был, а потом мало-помалу все приближался к ней, полз, полз - да и обнял ее… Посмотрела она после на гряду, писарь только вид делал, что он выдергивает траву, потому что травы нисколько не выдернуто.
"Ну, так зато тот был жених. Тот раньше говорил мне, что он жить без меня не может".
Так всю ночь и не спалось Пелагее Прохоровне. В четыре часа поднялся Короваев. Ночь была лунная, и луна хорошо освещала избу. Короваев одевался. Пелагее Прохоровне хотя и хотелось спать в это время, но она вышла во двор, чтобы ей не спать. Она сама не могла хорошенько понять: зачем ей нужно прощаться с Короваевым…
Вышла она во двор. Во дворе, крытом навесом, было темно, хоть глаза выколи. Наткнулась она на что-то, уперлась и заплакала.