Гектор Сервадак, Верн Жюль Габриэль

Гектор Сервадак

на обложку

Верн Жюль Габриэль

Шрифт:

— Итак, наши месяцы отныне будут состоять из ста двадцати дней? — спросил капитан Сервадак.

— А что же тут дурного?

— Ничего, дорогой профессор. Значит, нынче у нас не май, а только еще март?

— Именно март, господа, сегодня двести шестьдесят шестой день галлийского года, соответствующий сто тридцать третьему дню земного года. Следовательно, сегодня двенадцатое марта по-галлийски, и когда истекут еще шестьдесят галлийских дней…

— Наступит семьдесят второе марта! — воскликнул Гектор Сервадак. — Превосходно! Будем же логичны!

Пальмирен Розет, казалось, заподозрил, не издевается ли над ним его бывший ученик, но тут все три посетителя ввиду позднего времени распростились с ученым и покинули обсерваторию.

Итак, профессор составил новый галлийский календарь. Надо признаться, однако, что пользовался им он один и что никто его не понимал, слушая про сорок седьмое апреля или сто восемнадцатое мая.

Между тем по старому календарю наступил июнь месяц, в течение которого Галлии предстояло пролететь лишь двадцать семь миллионов пятьсот тысяч лье и удалиться от Солнца на сто пятьдесят пять миллионов лье. Температура неуклонно понижалась, но погода оставалась столь же ясной и тихой, как и прежде. Жизнь на Галлии текла по заведенному порядку, спокойно, даже несколько однообразно. Чтобы нарушить это однообразие, требовался именно такой вспыльчивый, нервный, капризный, даже сварливый человек, как Пальмирен Розет. Всякий раз, как он, прервав свои наблюдения, удостаивал спуститься в общий зал, его посещение давало повод к ссоре.

Спор почти неизменно начинался из-за того, что капитан Сервадак и его спутники с нескрываемой радостью ожидали нового столкновения с Землей, какой бы опасностью ни угрожало им это столкновение. Это приводило в ярость профессора, который и слушать не желал о возвращении и продолжал изучать Галлию, словно собирался остаться там навсегда.

Однажды, 27 июня, Пальмирен Розет вихрем влетел в общий зал. Там как раз находились капитан Сервадак, лейтенант Прокофьев, граф Тимашев и Бен-Зуф.

— Лейтенант Прокофьев, — вскричал профессор, — отвечайте без обиняков и уверток на вопрос, который я вам задам.

— Но я вообще не имею привычки… — начал было лейтенант Прокофьев.

— Хорошо, — перебил его Пальмирен Розет тоном учителя, обращающегося к ученику. — Отвечайте на следующий вопрос: совершили ли вы на вашей шкуне кругосветное плавание по Галлии приблизительно по линии экватора, другими словами по одной из близких к экватору параллелей? Да или нет?

— Да, сударь, — отвечал лейтенант, которому граф Тимашев подал знак не перечить грозному Розету.

— Отлично, — продолжал тот. — А во время экспедиции отмечали ли вы путь, пройденный «Добрыней»?

— Лишь приблизительно, — отвечал Прокофьев, — то есть с помощью лага и компаса, а не по высоте солнца и звезд, чего мы не имели возможности сделать.

— И что же вы обнаружили?

— Что Галлия имеет в окружности примерно две тысячи триста километров, а отсюда ее диаметр равняется семистам сорока километрам.

— Так… — проговорил Пальмирен Розет как бы про себя, — следовательно, ее диаметр в шестнадцать раз короче земного, который равняется двенадцати тысячам семистам девяноста двум километрам.

Капитан Сервадак и его друзья с удивлением смотрели на профессора, не понимая, куда он клонит.

— Так вот, — продолжал Пальмирен Розет, — чтобы дополнить изучение Галлии, мне остается определить ее поверхность, объем, массу, плотность и силу тяжести.

— Что касается ее поверхности и объема, — сказал лейтенант Прокофьев, — то, зная диаметр Галлии, определить их нет ничего легче.

— Разве я говорю, что это трудно? — вспылил профессор. — Такие вычисления я умел делать с младенческих лет.

— Ого! Больно рано! — насмешливо протянул Бен-Зуф, не упускавший случая подпустить шпильку хулителю Монмартра.

— Ученик Сервадак, — продолжал Пальмирен Розет, кинув грозный взгляд на Бен-Зуфа, — возьмите перо. Раз вам известна длина окружности Галлии, скажите мне, какова же ее поверхность?

— Слушаю, господин Розет, — ответил Гектор Сервадак, решив изображать примерного ученика. — Нам следует умножить две тысячи триста двадцать три километра, то есть длину окружности Галлии, на семьсот сорок, то есть длину ее диаметра.

— Множьте, да поскорее! — нетерпеливо вскричал профессор. — Пора бы уже сосчитать! Ну что же?

— Ну вот, — отвечал Гектор Сервадак, — я получил цифру в один миллион семьсот девятнадцать тысяч двадцать квадратных километров, — это и есть величина поверхности Галлии.

— Следовательно, ее поверхность в двести девяносто семь раз меньше поверхности Земли, равняющейся пятистам десяти миллионам квадратных километров.

— Тьфу! Козявка какая-то! — фыркнул Бен-Зуф, выпячивая губы и всем своим видом выражая презрение к комете профессора.

Пальмирен Розет смерил Бен-Зуфа уничтожающим взглядом.

— Так вот, — продолжал профессор с раздражением, — каков же теперь объем Галлии?

— Объем?.. — переспросил Гектор Сервадак нерешительно.

— Ученик Сервадак, неужели вы разучились вычислять объем шара, когда вам известна его поверхность?

— Нет, господин Розет… Но вы даже не даете мне времени передохнуть.

— В математике не бывает передышек, молодой человек, не должно быть передышек!

Собеседники Пальмирена Розета призвали на помощь всю свою выдержку, чтобы не расхохотаться.

— Чего же вы ждете? — настаивал профессор. — Объем шара…

— Равен величине его поверхности… — отвечал Гектор Сервадак, запинаясь, — помноженной на…

— На треть его радиуса, молодой человек! — воскликнул Пальмирен Розет.