Ген поиска
Шрифт:
Волосы у него уже высохли, а вот с края пиджака до сих пор капала вода, ботинки хлюпали — все это делало его еще более жалким.
Но самое главное: к груди у него была прикручена какая-то сложная конструкция, из которой торчали проволочки и провода… Два длинных провода, о которых Серебряков изо всех сил старался не запнуться, вели к детонатору Златовского.
Он навесил бомбу на собственного сына!
Бедная осьминожка. Мне стало ее еще жальче. Почему-то жальче даже, чем Рогачева, которого она съела, что теперь уже не вызывало сомнения: если бы профессор оказался пленником в этом доме или лаборатории, Сарыкбаев бы непременно его унюхал, а Златовский — упомянул бы как еще одного заложника.
— Как видите, он мне полезен исключительно как ходячая гарантия, — неприятно усмехаясь, проговорил Златовский. — А теперь, господа, потрудитесь…
Но закончить он не успел: шеф прыгнул.
Как я уже говорила, когда кот не стесняется использовать свои зубы и когти, он становится силой, с которой приходится считаться. А когда кот использует их с умом…
Шеф не стал применять свое врожденное оружие против Златовского или его сына. Он даже не прыгнул на руку с детонатором, чтобы вырвать тот из кулака Златовского. Он прыгнул на провода, а точнее, на то место, где они крепились к бомбе. И вырвал их из гнезд с мясом.
Златовский закричал. Кто-то выстрелил, но промазал — видно, боялся попасть в шефа. Виктор Серебряков рухнул на пол: то ли упал в обморок от переживаний, то ли наоборот, проявил присутствие духа, чтобы не маячить на возможной траектории пуль живой мишенью.
А вот я, боюсь, присутствия духа не проявила: бросилась на Златовского с одной-единственной мыслью: «Ну, если шеф ему глаза не выцарапал, то сейчас я!..»
Дура я дура! Надо было стрелять. А так выстрелили в меня.
Но это я поняла уже потом, а сначала просто с удивлением уставилась на маленький револьвер в свободной руке Златовского. И успела еще подумать: «Надо же, а меня вроде в грудь ударило! Неужели насмерть?..»
После чего не удержалась на ногах, упала. Прямо под ноги своей немезиде.
— Анна Владимировна! Аня! — в поле моего зрения появилось лицо Орехова. Ну точно, прямо как в плохом романе.
«Вот видите, — хотела я сказать ему, — зачем вам такая беспокойная жена, как я?» Но получилось только «Вот видите», а потом я закашлялась чем-то жидким. Кровью, кажется, хоть и немного ее было.
Что за несчастный день.
Пора бы уже привыкнуть: как только я сталкиваюсь со Златовскими, то обязательно страдаю физически. Но в этот раз я пострадала сильнее всего.
Пуля пробила легкое, и хорошо еще, что только одно и довольно чисто. У такого ранения, как мне сказали, прогноз по выздоровлению хороший, если сразу оказать квалифицированную помощь. Мне ее, к счастью, оказали: во-первых, Савин разбирался в мерах первой помощи, во-вторых, в Корниловке нашелся деревенский фельдшер, который служил на флоте и знал, что делать с пулевыми ранениями (в моем случае — туго перевязать и не трогать). Пробой легкого только выглядит страшно, как мне сказали, потому что больной задыхается и начинает кашлять кровью; но если сохранять самообладание и не допускать грубых ошибок, то оправиться от такой раны проще, чем, скажем, от ранения в живот.
Все эти манипуляции и успокоения я помню плохо: воздуха не хватало, и я больше думала о том, как бы дышать. Отчетливо запомнилась только ругань шефа: и такая я, и сякая, и зачем полезла на рожон, и Златовского-то пришлось из-за меня застрелить, а его о стольком еще можно было расспросить…
Еще шеф ругал меня за то, что последнее время я что-то слишком часто прихожу в небоевую форму после операций. Но тут мне было чем крыть: напуганный Серебряков отдавил Мурчалову лапу, да так сильно, что ее пришлось забрать в гипс. Так что мы с ним были два сапога пара.
Насчет Златовского я, кстати говоря, ничуть не жалею. Пусть шеф говорит что угодно. Но такие люди, как он, не должны коптить небо.
После перевязки в Корниловке фельдшер категорически запретил куда-то ехать, и мы с шефом провели в деревне еще несколько дней. С «Терентия Орехова» нам привезли багаж, а еще через день приехал Прохор с набором любимых шефовых щеток и его самым удобным лотком в багаже. Заодно он привез лишнюю смену одежды для меня, но это было уже мелочью: я все равно в то время носила главным образом ночные рубашки, которыми поделилась жена фельдшера.
(К счастью, нанятая шефом нянька согласилась посидеть с Васькой подольше, а то даже не знаю, как бы мы выкручивались.)
Марина тоже наведалась с «Терентия» и порывалась остаться и ухаживать за мной, но в маленьком сельском медпункте просто негде было ее разместить, да и в особенном уходе я не нуждалась. К тому же, ей надо было возвращаться к работе. В итоге она переночевала в Корниловке одну ночь, а утром Орехов отвез ее в город на личном аэромобиле. Как я поняла, произошедшее изрядно их сдружило.
Орехов, разумеется, приходил тоже, как раз вместе с Мариной. В какой-то момент она тактично оставила нас одних.
Могла бы и не оставлять: разговор вышел теплым, но до нейтральности вежливым.
— Все-таки вы удивительная девушка, Аня, — сказал Никифор, ласково глядя на меня. — Редкостное самообладание в критических ситуациях!
— Ох не знаю, — ответила я на это. — По-моему, самообладание мое оставляло желать лучшего. Марина бы сохранила большее присутствие духа.
— Таланты вашей подруги лежат в другой сфере, хотя, признаю, и она женщина необычайного склада.
Мне показалось, что он сказал это с особой интонацией, но я все еще приходила в себя после укола морфия, который вколол мне фельдшер, так что за свои впечатления не поручусь.
— Вы тоже человек необычайного склада, — сказала я. — Горжусь нашим знакомством. Знаете, о нашем разговоре на пароходе… — я замялась, не зная, как выразить словами то, что сплелось у меня на сердце в такой сложный клубок.
— Вам вовсе не обязательно что-то говорить, — покачал головой Орехов. — Тем более, в вашем состоянии это вредно. Я почту за честь оставаться вашим преданным другом.