Чтение онлайн

При благоприятных обстоятельствах Ермолов мог, пожалуй, поддержать декабристов, но для этого они должны были победить. Пойти же на авантюру, развязать гражданскую войну полководец был неспособен, он «подобное дело почел бы величайшим для себя наказанием». Вряд ли его политические взгляды, которые генерал тщательно скрывал, шли дальше ограничения монархии рамками конституции. Характерно в этом смысле отношение Алексея Петровича к Испанской революции, о чем я рассказал выше.

Отставка Ермолова стала неизбежной, но прежде чем она произошла, на Кавказ начали приезжать разжалованные в солдаты декабристы. Воспоминания о представлении Алексею Петровичу оставил Михаил Иванович Пущин, которого генерал раньше не знал:

«Он не заставил нас дожидаться, тотчас позвал в кабинет… вставая, сказал:

— Позвольте обнять вас, поздравить с возвращением из Сибири.

Просил нас сесть, предложил чаю, расспрашивал о пребывании нашем в Сибири, обнадежил, что и Кавказ оставит у нас хорошее воспоминание. Продержав нас с час, отпустил с благословением на новое поприще. Этот час, проведенный у Ермолова, поднял меня в собственных глазах… и, выходя от него, я уже с некоторой гордостью смотрел на свою солдатскую шинель»{637}.

Царь требовал от Ермолова ежемесячно доносить ему о поведении сосланных декабристов. Алексей Петрович неизменно сообщал, что они «ведут себя хорошо и службу исполняют с усердием». С поощрения командующего корпусом офицеры часто приглашали их на свои обеды.

В конце июля Николай Павлович прибыл в Москву на коронацию. Гостей собралось много. Самые внимательные из них отметили, что на торжествах нет Ермолова. А ему так хотелось приехать и, кажется, отнюдь не из любопытства. Алексей Петрович убеждал своего адресата:

«Чувствую, что для меня, не менее как для самих дел по службе, было бы сие необходимо. Желал бы я, чтобы мне позволено было приехать, коль то смогу сделать без упущения по должности. Не беспокойся за меня, не верь нелепым слухам; верь одному, что за меня никогда краснеть не будешь»{638}.

Поговорить с царем по служебным делам всегда полезно, но не менее важно пообщаться с ним по личным вопросам, убедить в том, что его недоверие не имеет основания. Вот почему он безуспешно рвался в Москву.

На коронацию приехать не удалось…

В начале февраля 1826 года в Тавриз, где находилась резиденция наследника персидского престола, пришло искажённое известие о событиях 14 декабря в Петербурге. Принц Аббас-мирза понял, что там после смерти императора Александра якобы началась вооружённая борьба за власть между великими князьями Константином и Николаем. Он тут же обратился к шаху с предложением воспользоваться междоусобицей в России и немедленно открыть военные действия против неё с целью возвращения кавказских провинций с мусульманским населением, утраченных по условиям Гюлистанского мира.

Фетх-Али шах колебался. Зато принц Аббас-мирза, ещё не получив согласия отца, приступил к сосредоточению армии вторжения на границе России. Нерешительность повелителя персиян объясняется, по-видимому, тем, что недавно он получил сообщение из Петербурга о назначении князя Александра Сергеевича Меншикова чрезвычайным послом в Тегеран и, возможно, надеялся встретить в нём более сговорчивого оппонента, чем Ермолов, который сам начертал границы своих владений на Кавказе с учётом достигнутых соглашений и сам охранял их.

На Меншикова были возложены задачи: по пути в Тегеран определить состояние Кавказского корпуса, вручить шаху и наследнику царские грамоты с уведомлением о вступлении на российский престол нового императора и войти с ними в переговоры по вопросу о границе между двумя государствами, снова поднятому персидской стороной. При этом послу вменялось в обязанность обратить особое внимание на поведение Ермолова: не будет ли чинить «преднамеренных препятствий» или высказывать «ложных взглядов на дело».

Из секретной инструкции, данной Меншикову, видно, что в лице Ермолова верховная власть ожидала встретить серьёзного противника своей политике на Кавказе. В основе оппозиционности Ермолова, по их мнению, может лежать: во-первых, желание войны, чтобы прославиться, или ошибочное представление о российских интересах на Кавказе; во-вторых, давняя личная неприязнь генерала к наследнику персидского престола Аббас-мирзе; в-третьих, чувство самолюбия, оскорблённое назначением князя Меншикова для завершения дела, начатого им ещё десять лет назад.

Император Николай I, провожая Меншикова в Тифлис, наставлял его:

— Слушай, Меншиков, встретишься с Ермоловым, ради Бога, не дай ему понять, что я прислал к нему дядьку в твоём лице; постарайся выведать, почему он предпочитает свою систему обороны той, которую предлагаю я.

Извещая Фетх-Али-шаха и принца Аббаса о своём вступлении на престол, император Николай заверял их, что намерен свято придерживаться прежней политики, направленной на сохранение мира и доброго согласия между двумя странами, и выражал надежду, что и усилия шаха будут направлены на достижение той же цели.

7 марта 1826 года князь Меншиков прибыл в станицу Червлёную, где встретился с главнокомандующим. Здесь, пишет академик Дубровин, «сошлись два человека, одарённые блестящими умственными способностями, оба острые на язык и один хитрее другого».

Согласно высочайшей инструкции князь Меншиков должен был вызвать генерала Ермолова на откровенный разговор об основных принципах внешней политики правительства на Востоке и о событиях, имевших место в Петербурге 14 декабря минувшего года. Это — две предписанные темы для обсуждения. Ну а дальше уж как Бог подскажет.