Чтение онлайн

Своими опасениями Иван Кузьмич ни с кем не делился, но ветераны «серебряной роты» уже что-то почуяли. Дневной привал было решено сократить, вместо обеда ограничиться чаем, караулы же выставить двойные. Возле костров сидели тихо, переговаривались редко, словно перед боем. Барон, вопреки своему обычаю, в сторону уходить не стал, устроившись с кружкой неподалеку от самого товарища Мехлиса. Представитель ЦК снес это молча и, тоже поломав традицию, даже не попытался устроить свару.

Иван Кузьмич, окинув взором притихший лагерь, сумрачных хмурых людей, и сам нахмурился. Нет, так не годится! Взбодрить бы народ…

Что там у нас по воспитательной части?

– Красноармеец Кибалкин!..

Племянник вынырнул словно из-под земли. Фуражка съехала на ухо, в руке – белая пиала с синей каймой. Чаевничал, значит.

Товарищ Кречетов, взглянув выразительно, подождал, пока родич приведет себя в уставной вид, покосился на безмолвного мрачного Мехлиса.

– Песни, говорят, разучиваешь? Дело доброе. А ну-ка, спой, покажи умение!

Кибалка, ничуть не удивившись, расставил пошире ноги, воздух вдохнул:

– Монгольская революционная!.. «Улеймжин чанар».

– Стой, стой! – перебил Иван-старший, подобного не ожидавший – Орешь ты, конечно, громко. Только где здесь революция?

мелодично пропел звонкий девичий голос. Товарищ Кречетов обернулся. Чайка, она же недостойная Чайганмаа Баатургы, скромно поклонилась.

– Позволено ли мне будет ответить великому воину? Эту песню знает каждый монгол. Ее написал прогрессивный общественный деятель Данзан Рабджа, известный педагог и ученый, создатель первой монгольской школы, монгольского театра и народного музея…

Мехлис, внимательно прислушивавшийся к разговору, удовлетворенно кивнул. Барон же, взглянув изумленно, схватился за рыжий ус, словно желая его оторвать.

– Данзан Рабджа всю жизнь боролся с реакционным ламаистским духовенством и китайскими поработителями. Их наймиты отравили великого человека. Но песня осталась.

Девушка подошла к пунцовому от всеобщего внимания Кибалке, встала рядом, улыбнулась белозубо.

Иван-младший не растерялся, подхватил:

Аплодисментов не было, но шумели одобрительно, даже товарищ Мехлис изволил кивнуть со значением. Кибалку тут же утащили в круг, дабы исполнил на «бис», Иван Кузьмич же, воспользовавшись суетой, отвел в сторону товарища Баатургы. Оглянулся для верности, дабы чужих ушей не торчало.

– Песня-то о чем? Насчет революции это вы к Льву Захарычу, а мне бы перевод хоть какой. А то мало ли что бойцы распевают?

Чайка взглянула удивленно.

– Перевод не так и важен. Недостойная рискнет напомнить великому воину о разнице восточной и западной культур. У нас не нужно препарировать цветок, чтобы оценить его красоту…

– У нас тоже, – не слишком вежливо перебил товарищ Кречетов. – Только знаете, Чайка, странно получается. Раньше вы монгольских песен не пели.

Знакомый поклон, улыбка в уголках губ.

– Раньше – долгий срок. Недостойная познакомилась с великим воином только этим летом и может лишь пожалеть, что он не сопровождал глупую девчонку в ее долгих странствиях по чужим краям. Но и мне пристало пожалеть о тех днях, когда горстка храбрецов защищала от врага мой Сайхот, а я, жалкая поросль великого рода Даа-нойонов, спорила в Париже с дадаистами и пела шансонетки Мориса Шевалье. Мои предки неспокойны в их новых перерождениях… Данзан Рабджа написал эту песню не только для соплеменников, а для всех, у кого еще бьется сердце. Мой перевод плох и слаб, как и я сама…

Девушка отступила на шаг, посмотрела прямо в глаза:

Иван Кузьмич почесал затылок.

– Про революцию, значит? Ох надрал бы я кое-кому уши, чтобы парней с толку не сбивала, да политическая ситуация уж больно неподходящая!

Чайка вновь усмехнулась, однако ответила серьезно:

– Кому интересен глупый волчонок? Красноармеец Кибалкин мечтает пострелять из пулемета «Льюис», об ином у него мыслей нет. Однако великий воин неверно понял песню…

– Я же просил, чтобы по отчеству! – вздохнул товарищ Кречетов, но девушка покачала головой.

– …Иван Кузьмич пьет чай у вечернего огня, воитель ведет отряд… «Улеймжин чанар» – песня не только о любимом человеке, но и о родной земле, обо всем, что дорого и что ты готов защищать. Революция – это не бунт обезумевших от ненависти голодранцев. Таким песня и вправду не нужна.

Ответить было нечего, и красный командир предпочел вернуться к костру. Время поджимало, поэтому вопрос о тонкостях поэтического перевода можно было смело отложить на потом.

Мерзлая долина вела к холму с монастырем, а за ним начиналось царство Смерти – пустыня Такла-Макан.

За это время товарищ Кречетов немало наслушался об ужасах «Покинутого места». Через Такла-Макан пути нет – так считали все, кто сумел живыми вырваться из безводного ада. Особенно Ивана Кузьмича впечатлили двигающиеся песчаные горы-барханы вышиной в триста саженей. В той части Такла-Макана, к которой приближался отряд, их было особенно много. Неудивительно, что Пачанг, оказавшийся посреди песков, считался городом-призраком, очередной жертвой безжалостной пустыни. Именно об этом писали путешественники минувших веков.