Чтение онлайн

День прошел в добывании нового паровоза, карточек, споров с начальником вокзала и той сумятице, которая царит, когда никто ничего не знает точно. Стази, словно окаменевшая с прошлого утра, отдала свою еду собаке и равнодушно наблюдала за происходящим. И ей нравилось, что суетятся немцы, а все русские просто и толково выполняют то, что еще можно выполнить. Эти русские вели себя куда достойней, чем те, которых она видела летом сорок первого под Лугой. Наконец, молоденький офицер из НТС сказал, что теперь состав идет, к сожалению, на Пльзень, ибо дальше дорога перекрыта американцами.

– Пльзень так Пльзень.

– Но собаку вам придется оставить. У нас набилось полно раненых. Партизаны где-то разгромили немецкий госпиталь, и вся эта толпа в одном белье рвется к нам. Не можем же мы их оставить, и так всех не возьмешь.

– Ну, значит, останусь и я.

– Что за дурацкие шутки! – обиделся офицерик. – Господин Байдалаков приказал мне лично проконтролировать вашу посадку!

– Контролируйте. Без собаки я не поеду.

– А, ежели вы думаете, что спали с каким-нибудь начальством в Далеме, вам теперь море по колено!

Стази сузила глаза и рассчитано и точно ударила его по лицу.

– Стыдно, лейтенант. Даже немцы не позволяли себе. Фракасс, тубо, оставим это быдло.

И она повернулась, чтобы уйти за пакгаузы. На мгновение мысль о том, чтобы уйти вот так с собакой в никуда поманила ее своей простотой. В хаосе поражения скрыться всегда легко, с голоду они не пропадут, она не принадлежит ни к каким силам, она всего лишь безвестная душа… Уйти, раствориться, забыть все и стать просто лесом, рекой, верной подругой пса. Если бы не данное Федору слово.

И тогда она молча пошла к составу, влезла в первый попавшийся вагон и снова села на пол в углу, где вперемешку стояли банки с консервами и какая-то канцелярщина.

Сколько они ехали, Стази потом вспомнить не могла, ибо все время то проваливалась в тяжелый сон без видений, то бездумно смотрела в окно, выбитое и кем-то завешенное мешковиной. Порой на небе появлялись самолеты, непонятно чьи, крутились и исчезали, и это не предвещало ничего хорошего. Товарная станция Пльзня, куда они смогли попасть, оказалась забита составами, и Стази выходила выгулять Фракасса, периодически узнавая новости. То начальник поезда куда-то надолго уходил, требуя, чтобы состав перевели на пассажирскую, откуда солдатам проще было добраться до госпиталя, то началась разгрузка ее вагона, ибо людей нечем было кормить, то пристыженный лейтенантик приносил ей воды и даже букетик каких-то неведомых весенних цветов. Налетов не было, хотя погода, как назло, стояла прекрасная, нежная, весенняя.

Ничего не сдвигалось, и Стази решила, выспавшись, пешком отправиться в город. В конце концов, и РОА, и КОНР, и НТС теперь можно было найти повсюду.

Дикий рев сирены не мог заглушить топот ног, покидающих поезд, но через несколько секунд его все-таки забило рычанье моторов. Стази откинула мешковину и увидела низко стлавшуюся на горизонте эскадрилью, подающую сигнал к атаке. Еще через пару секунд вагон подпрыгнул, и крышу снесло. Бежать куда-то было уже бессмысленно. Взвизгнул Фракасс, которого, наверное, ударило камнем, и тогда Стази просто упала на пол, закрыв собой пса, как закрывал ее на Луге бодрящийся казачок. Единственным доказательством того, что она еще жива, было то, что Стази слышала, как рвутся бомбы. Не было ни времени, ни пространства, только живая дрожащая плоть рядом. Вдруг все смолкло, но лишь для того, чтобы начался новый ад, гораздо страшнее первого: это стали рваться боезапасы. Все заволокло черным дымом, запахло паленым человеческим мясом, Фракасс душераздирающе выл, но Стази, оглохшая и ослепшая, только догадывалась об этом по напрягавшемуся горлу собаки. Все вокруг свистело, стонало, кричало, она чувствовала, что край платья уже тлеет, но боялась разжать руки, чтобы обезумевший пес не вырвался и не убежал. Дышать стало нечем, и Стази потеряла сознание, намертво вцепившись руками в обгоревшую пятнами шерсть курцхаара.

Никогда еще за всю войну – да и, пожалуй, за всю жизнь – не развернулись во всем блеске способности Трухина, как в этот жаркий месяц, когда в Европе уже полностью царит весна. Сейчас от него требовались не только качества военачальника и дипломата, но и человека. Причем последние, может быть, в первую очередь.

После того как полностью укомплектованная бравая первая дивизия отправилась на фронт, на плечи Трухина в Хойберге легло доукомплектование второй, формирование третьей, офицерский резерв, запасная бригада и офицерская школа, почти сплошь состоявшая из юношей, не нюхавших пороху и движимых одной только любовью к России. У Трухина каждый раз сжималось сердце, когда он заходил в казармы, и юноши, почти мальчики, едва ли не трогали его за рукава мундира и смотрели восторженными глазами, в которых не было ничего, кроме надежды и веры. О, с какой радостью поменялся бы он с ними местами, чтобы умереть с восторгом, без раздумий, веря в то, что смертью своей ты приближаешь час освобождения родины, а для большинства – и час первого свидания с нею, поскольку основная масса курсантов была детьми эмигрантов. Но он должен был нести свой крест, куда более тяжелый, чем, пожалуй, у всей остальной его армии.

Как он успевал всюду, порой оставалось загадкой и для него самого. Главное было не позволять себе думать ни о чем, и только в короткие часы сна вспыхивали в подсознании светлые поля Паникарпова, такие, какими они бывали поздней весной: в белых россыпях звездчатки с нависшей по краям тяжелой зеленью ольшаника. Он входил в эти поля, утопая в росе, и все хотел дойти до края, чтобы скрыться в освежающей, освобождающей влажности леса, но каждый раз все не мог дойти, и начищенные сапоги вязли, и шаг замедлялся, и белые цветы оплетали генеральские галифе все выше и туже…

Он умудрялся поддерживать идеальный порядок в своих войсках, но то, что происходило вне этого, было уже не в его власти. С самого начала путаница началась с того, что вопреки приказу сосредотачивать южную группу в богемских лесах, первая дивизия отправилась в район группы немецких армий «Висла». И, хотя Буняченко отказался подчиниться этому людоедскому приказу и двинулся в Богемию, время, а главное время для маневра, оказалось упущено. Все рапорты Власову оставались без ответа, и практически готовые дивизии быстро теряли форму в размягчающих пейзажах Швабских Альп.

Трухин сам, выйдя из штабного шале и оглядевшись вокруг, на несколько секунд замирал, пораженный роскошной мягкостью гор, волнами виноградников, сбегавших в долины. Местный говор убаюкивал, простые, как детский лепет, местные вина обещали радость, и сама природа говорила только о том, что всё в жизни прекрасно, надо лишь отдаться своему уменью радоваться. И снова приходил ему на память вечно юный сын этих мест, почти их дух с его бессмертными строчками:

Десятого числа все-таки пришел приказ переместиться в район Линца. И Трухин с Герре почти неделю не ложились, чтобы провести марш на Мемминген без потерь. Трухин спасался черным, как деготь, чаем, Герре – коньяком.

– В Ульме еще вполне изрядные запасы, и можно нажать на армейские управления продснабжения, – строил планы Гере.

– Надеюсь обойтись без этого, полковник. Вашими стараниями даже наша Золушка – запасная бригада – показывает неплохие результаты, – улыбнулся Трухин, хотя сил на улыбки уже почти не было. – А то, что все идет не по плану, так мы на войне, голубчик. Скажите спасибо, что еще нет налетов.