Чтение онлайн

— Хм, отчет… Да еще научный… Они не говорили мне, что с вами знакомы. Про Федора Федоровича не уверен, а Боб мне сказал бы.

— Что же я, вру, по-вашему?! — воспринял собеседник высказывание ясновидящего с нескрываемой обидой.

— Вы на ученого совсем не похожи, — подозрительно произнес Макрицын. — Правда, тоже странный и говорите вычурно, а больше ничего общего.

Реплика Еврухерия окончательно вывела Семена Моисеевича из эмоционального равновесия:

— Я, по-вашему, странный? А вы, стало быть, нормальный? Очень интересно! В прения с вами вступать ни малейшего желания не испытываю. Позвольте лишь сказать, что ваше столь нелицеприятное для меня умозаключение возникло не как результат объективной оценки, а как следствие пресловутой «собственной интерпретации». Я же сказал: как-то случилось мне побывать с визитом у двух ваших знакомых. Отчет же научным назвал потому, что результаты проанализировал. А вы как мои слова интерпретировали? Что я ученый и знаком с вышеупомянутыми господами. Вопиющая фальсификация смысла услышанного! Крайне разочарован и свое предложение представить вам отчет отзываю немедленно. Считаю, что имею на то полное моральное право. Не так ли, Боб Иванович?

— Не вовремя, товарищ, с вопросами лезете! — донеслись до Макрицына слова, произнесенные голосом Шнейдермана. — Я занят!

От неожиданности у ясновидящего на какое-то время судорогой свело челюсти. И тут же нижняя упала вниз — от удивления. Потому что «коренной москвич» увидел огромную деревянную кровать, к спинке которой шурупами была прикреплена медная табличка со странной гравировкой: «Максимальная нагрузка — 250 килограммов. Максимальная частота колебаний — 250 в минуту». За спинкой кровати видимость отсутствовала, так как от уровня матраса клубами поднимался плотный пар. Слышались ритмичное поскрипывание и чьи-то глубокие выдохи.

— У вас карандаш не сломался, Еврухерий Николаевич? — услышал Макрицын вопрос спутника и проверил грифель. — Следуйте за мной!

Очутившись возле кровати, ясновидящий узрел два обнаженных, вспотевших, а потому блестевших тела, находившихся в поступательном движении, скорость которого возрастала. Узнав Шнейдермана и Галочку, он поразился тому, насколько молодо выглядели соратник по партии и супруга ученого.

— Не удивляйтесь, Еврухерий Николаевич, как-никак более двадцати лет назад сие происходило. Все мы моложе были. Посмотрите на Федора Федоровича. Разве сейчас он так смотрится?

Ясновидящий без труда разглядел молодое лицо Кемберлихина, который сидел на маленькой табуретке вблизи кровати и гусиным пером черной тушью старательно выводил дифференциал на листе ватмана.

— Федор Федорович! — заорал Макрицын. — Вы что, не видите ничего? Ваша жена вам с Бобом изменяет!

Кемберлихин даже не шевельнулся. Он продолжал оставаться в той же позе, увлеченный рисованием математического знака. Зато среагировал Шнейдерман:

— Подглядываете, товарищ? Опыт виртуозов, так сказать, перенимаете, не заплатив ни копейки? Годами тяжелым трудом достигнутые результаты воруете? Нечестно! А еще член партии… Как же насчет коммунистической сознательности? Понятное дело, откуда таковой взяться, если вы еще сопливым пионером «зайцем» по кинотеатрам шастали. Да вот времена-то поменялись, придется заплатить за просмотр!

Едва Шнейдерман, не прекращая движения, закончил последнюю фразу, как с потолка упал канат, по которому быстро спустился огромный, никак не менее полутора пудов весом мохнатый паук с фуражкой на головогруди. На белом пластмассовом козырьке фирменного головного убора красными буквами было написано «Контролер коммунистического сознания». Оказавшись лицом к лицу с ясновидящим, паук ловко стащил фуражку и, сотрясая ею перед перепуганной физиономией Еврухерия, гнусавя, потребовал:

— Извольте пару червонцев золотом за просмотр внести!

— Который час? — неожиданно и очень эмоционально задал Семен Моисеевич вопрос, непонятно к кому обращенный.

— Третий или четвертый уже, — ответил, превозмогая одышку, Боб Иванович. — Какая вам разница? Влюбленные время не замечают!

— Не об этом я, — внес ясность космополит, — а о том, что время сейчас обеденное, поэтому ничего с Еврухерия Николаевича не причитается. У товарища льготы имеются! Могу, ежели желаете, его удостоверение показать. Там четко сказано, что обладатель сего документа является ветераном коммунистического движения и имеет право на бесплатное посещение любых коммунистических мероприятий, имеющих место быть утром и днем.

— Интимная жизнь к таковым не относится, — последовало возражение.

Но спутник ясновидящего не смутился. Он вынул из голенища гусарского сапога небольшую измятую книжонку, перевернул несколько листов, нашел нужную страницу, впился в текст, после чего заявил:

— Если я правильно понял, вы утверждаете, что коммунисты в интимную связь не вступают? У вас есть доказательства того, что Боб Иванович уже не состоит в партийных рядах?

— Я из партии не выписывался, — доложил Шнейдерман, — был коммунистом и остаюсь.

— Надеюсь, — продолжил Семен Моисеевич, — все слышали, что сказал Боб Иванович, находясь при этом в полном здравии и с неповрежденной памятью. Не верить ему никаких оснований не имеется.

— Сообщаю, что согласно принятому на последнем расширенном пленуме партии «Мак. Лем. иЧ.» постановлению любое общественное мероприятие с участием члена партии относится к коммунистическим. Кстати, прошу заметить, принято было единогласно под бурные и продолжительные аплодисменты.

— «Общественное»! — вскинув вверх одну из ног, уточнил паук. — На искусство льготы не распространяются. Авторские права охраняются государством! Попрошу пару червонцев золотом за просмотр внести!

Наглость восьминогого вымогателя истощила терпение Семена Моисеевича:

— Это вы трехчасовые дергания двух потных гуманоидов искусством называете? Государством, говорите, охраняется? Еврухерий Николаевич, вы красноармейца с «Максимом» в прихожей, случаем, не заметили?