Генрика
Шрифт:
Уже, отшагнув, обернулся и тоном человека, который сделал что-то не так, попросил:
— Ален, ты не бойся. Не сделаю дурно. Увидишь…
«Аленка и те, — сравнивал Осип Палыч, — «молочницы», — как небо и бездна земная!». «А Тулин, — конечно же, ранен. Днем — сказал Юрка, — в кровати лежал. Да и не был бы здесь по-другому Тулин! Не тот человек!»
«Юрка…», — он шумно, в голос вздохнул, представляя их рядом с Аленкой: в цветастом и легеньком платье, в котором она сейчас ждет на скамейке. «Ох, Юрка, — опять вздохнул Осип Палыч и сплюнул, — дурак!» А потом устыдился: сын…
Прищурился, глядя на солнце, поправил картуз и прибавил шагу.
— Тебе нужны только десять запалов. И хватит, точка!
— А гранат одиннадцать.
Он был прав: одиннадцать, но одна из гранат была сильно повреждена, покорежена даже в резьбовой части. «Грохнуть ей это, в принципе, не помешает — думал он, — а вот под рукой не найдется лишней…»
— Знаю, что лишней граната бывает лишь «до» или «после войны». Но эту в расчет не бери!
Спорили взводный и командир отделения.
— О ней, — сказал взводный, — забудь — безнадежна!
— Да ведь жива! Верни, я сам потом выкину, если чего-то не так
— Жива?! Безнадежно больные тоже живыми считаются, так? Но места в строю за ними уже не числится. Тоже так? Вот и она — подбросил в ладони гранату взводный, — поверишь в нее, понадеешься, а она? Да все что угодно! Рванет сама по себе, у тебя же в руках! Или вообще не рванет, — а ты ее в немца бросил. Что так, что этак — тебе каюк. Тебя нет! Или немец прикончит, или сам взлетишь в небо. В общем, запал оставляй, про запас, а гранату — на фиг! В кармане — обуза; выкидывать — грех. Значит — сдай старшине…
Улыбка, — дай бог, не могла ее видеть Алена, горькой усмешкой бродила как тень, по лицу Алеши. «Я и есть — та граната! Ее — старшине, меня — маме. Ее без запала. Меня — безоружным!».
Войдут, в любой миг, полицаи, немцы. Без запала граната — предмет, который можно подбрасывать и катать в ладонях. «Пистолет и, хотя бы, один патрон… — до стона жалел Алеша, — На всякий случай, как шанс…».
«Шанс! — как к солнцу, из тени обиды, вернулся в сегодняшний день, Алеша, — А что бы сказал Алене? Алена, понимаешь, — ошибка! Ну, то, что у нас с тобой было — ошибка… И я ухожу…»?…
Нежность, какую зубами мягенько пожимая хозяйкину руку, старается показать собака, напоминала ладонь Осип Палыча. Краешком, боком, притиралась она к бедру Аленки. Вздохнул Осип Палыч, и осторожно, тихо накрыл всей ладонью, потискал коленку Алены.
Натянулась Алена как струнка, теплом ее тела ударило в руку Палыча. И грудь заходила высоко и нервно, и губки раскрылись, тайно и тихо вздыхая. Замерла, не отстраняясь, смежила веки Алена.
— Значит, Аленка, поговорил я. Не тронут. Ты поняла?
— Да, — едва слышно сказала Аленка.
— Под мою, скажем так, ответственность. Ты поняла?
— Да… — угадал дуновение воздуха в губках Аленки, Палыч.
— Ален, — позвал он, несмело, так, чтоб открылись глаза, — мы же будем ответственны, а? — улыбнулся и встретился взглядом с Аленой.
Видя в глазах, что, конечно же, «будет она ответственной», да! — а куда ей деваться, он вдруг и сам ощутил, что не сможет сегодня. «Все! — сказал себе сам, — Потух, как петух…»
Удивляясь себе и жалея о том, что потух, он, сердясь на Аленку, убрал с ее круглой коленки ладонь:
— Все. Давай-ка домой! Вот, как сказал, так и будет. Давай. Я потом, тебя сам позову. Поняла?
— Да…
«Точно — поглядев на нее, думал он, — как будто ее душили…Хватит, готова, кажется!» — решил он и поднялся первым.
— Постой! — отступив, обернулся — Ты девочка умная, все понимаешь! Ты, вот что, — подумай, — сама подойдешь. Так лучше. Понятно?
Не слыша ответа, расклеил улыбку и строго напомнил
— Смотри, чтобы не было поздно! Могу ведь раздумать…
Закинув винтовку, уверенно, прочно шагая, двинулся прочь. «Я ей устрою, если вдруг что!» А перед глазами пошла вереница женщин, доступных и должных ему. Надо было узнать и проверить: а слабость была, или так показалось? И силу вернуть…
«Мария!» — решил он. И направился к женщине: та отказать не смеет…
«Вру! — огорчилась Аленка. — Про объявление «в Рейх на работы», теперь… Вру Алеше. А про Семеныча?» Как слепой Алеша в ее руках. Но что будет, скажи она правду? В тот день, например, самый памятный в жизни. Был бы это день первой любви? Был бы, скажи она правду: «Алеша, не в Рейх на работы… Семеныча нынче казнили!»? Правда Алешу слабого, безоружного, просто убила бы. Не сказал бы он ей, не успел, что не сок чистотела — любовь, возвратила к жизни! И он полюбил, и старухе с косой рядом с ним стало нечего делать. А стоило сказать правду: «Семеныча, знаешь…»?
Счастье пришло, вопреки, или вместо правды. Но, лег на спину и плечи тяжким пятном, чужой, нездоровый взгляд. Под ним прогорала живая ткань. Тягучий и липкий огонь подбирался к сердцу.
А в мире — чужая, гортанная речь, и чужие солдаты. Солнце одно не казалось чужим. Потому что настолько оно далеко, что не может быть никому, ни своим, ни чужим. И для чужого солдата голубыми глазами, который выстрелив первым, убьет Алешу, или будет Алешей убит — оно тоже свое. Но, Палыч, в сравнении с тем солдатом — ублюдок!
Тяжким грузом ложилась на плечи Аленке правда и заставляла себя скрывать.
Войну отменить бы во имя любви! Она ведь — война, а не ложь, кривит Аленкину душу!
Не бросив подаренной немцем, цветущей ветви, поднялась со скамейки Аленка.
— Нам надо, Алена, любимый мой человек…
Кто мог бы любить как они, или чище сильней, чем они? Да, может, им не было равных! Но слово «любовь», как волшебное, или святое, еще не звучало вслух.
Аленка встревожилась: «Что?» Он знает, что с ней? Или что-то понял… Что понял?