Чтение онлайн

«Voila», — сказал он, зазывая нас внутрь. И затем он сказал нам, что договорился с Генри Русье, со старым уволенным швейцаром, чтобы тот подмел и помыл Центр к этому вечеру. Когда Лэрри включил свет, то мы увидели стол для игры в пинг-понг, ракетки и белые шарики на нем, другой стол с банками содовой и коробками леденцов, плиток шоколада не было, так как в военное время его продажа была ограничена, но леденцы все равно были. Лэрри положил пластинку на диск граммофона, и старая песня заполнила холл, как и в захватывающие дни Врик-Центра перед войной, когда проводились турниры по настольному теннису и музыкальное представление «За безумием и мечтой».

«И миллионы лет не встречу я такой, как ты…»

Мы играли в настольный теннис, не ведя счет, просто взад и вперед гоняя шарик, иногда пытаясь делать неправильные подачи. Лэрри закатал рукава своей рубашки, сняв медали и колодки, которые он назвал «боевыми яйцами». Мы проводили игру за игрой, в то время как Николь сменяла пластинку за пластинкой и о чем-то хихикала с Мэри ЛаКруа.

Вечер стал ночью, и Джой ЛеБланк вместе с Луисом Арабелем пожелали всем спокойной ночи, а затем удалилась Мэри и все остальные. Наконец, остались только Лэрри, Николь и я. Он обнял нас обоих.

— Мой любимый чемпион и моя любимая танцовщица, — сказал он. — Найди «Танцуя в темноте», — сказал он Николь.

Когда она вышла, чтобы найти эту пластинку, Лэрри положил руку мне на плечо:

— Поздно, пора домой, Френсис, — сказал он. — Ты выглядишь утомленными… день был длинным.

Но для меня этот день еще не закончился.

— Я не прочь оставаться, — сказал я.

— У нас с Николь будет последний танец, — сказал он. — Только она и я. Это важно, Френсис.

Меня мучил вопрос, многое ли он значил для нее. То, что он нашел способ сделать из нее звезду? Может, он хотел, чтобы она развлекала бойцов на фронте? Для Лэрри ЛаСейла не было ничего невозможного. Его лицо было полно страсти, а его глаза сияли от волнения.

— Ты лучше бы пошел, хорошо?

Николь положила пластинку на диск и повернулась к нам, и выжидающе смотрела на Лэрри.

— Я должен идти, — сказал я ей. — Вы с Лэрри остаетесь… на последний танец… — в моих словах звучала ложь, и я понял, что эти слова принадлежали не мне, а Лэрри.

Николь нахмурилась:

— Оставайся и смотри, — сказала она, и меня озадачило выражение на ее лице. Она попросила только из вежливости, чтобы я не уходил? Она хотела остаться одной вместе с Лэрри?

Он подошел к ней, взял ее за руку и мягко притянул ее к себе.

— Он устал, — сказал Лэрри. — И хочет уйти…

Мы всегда делали то, что нам велел Лэрри ЛаСейл. Всегда с легкостью выполняли все его пожелания. И мне теперь показалось, что я действительно устал, поскольку Лэрри об этом мне напомнил: все события этого дня и все волнение, много раз посетившее меня на его протяжении. Я видел, как Лэрри, глядя на меня, поднимал брови, когда я совершал нелепые движения во время игры в настольный теннис.

«Двигайся…»

— Я лучше пойду, — сказал я, уводя свои глаза подальше от Николь, острая боль сожаления грызла меня изнутри, особенно когда я говорил, потому что в действительности хотел остаться, желая быть частью их.

Когда я отвернулся, то услышал щелчок опустившейся на пластинку иглы, негромкое шарканье ног, и рука легко коснулась моего плеча.

— Не уходи, — шепнула Николь мне на ухо.

Но Лэрри ЛаСейл велел мне уйти.

— Нет, я лучше пойду, — сказал я. — Я думаю, что он хочет что-то тебе сказать.

Первые аккорды «Танцуя в темноте» наполнили воздух, и голос запел:

Внезапно, движением руки он подхватил ее, а затем щелкнул выключателем, и зал погрузился в темноту. Я направился к парадному выходу, но что-то меня остановило. Сделав шаг в сторону, я задержался в маленьком, освещенном отблесками лунного света фойе. Музыка заполнила все это замкнутое, несчастное от моего одиночества пространство. Я хотел танцевать, кружиться с ней под музыку, но вместо этого с ней танцевал Лэрри ЛаСейл, крепко сжав ее в своих объятьях.

В затемненном фойе я стоял в агонии и ждал, когда же кончится песня, чтобы затем сказать Николь, что я не ушел, что остался и никогда не брошу ее. Ведь она велела мне не уходить. Она для меня была важнее, чем сам Лэрри ЛаСейл.

Песня закончилась, но шуршание иглы по пластинке не прекращалось, и я услышал вздох и звуки, которые могли быть стоном или шелестом одежды.

Как долго мог я это слышать? Эти маленькие звуки, когда внезапно не хватает дыхания, шорох иглы, без конца вращающаяся пластинка. Не хватало воздуха, тело онемело, в легких стало жечь, и тут наступил момент паники: сердце замолотило, дыхание вернулось, я вслушивался и теперь не слышал ничего. Что они делали? Но я знал, что они делали — мысль проскочила у меня в сознании настолько быстро, что сомнениям места никак бы не нашлось.

И теперь хныканье, словно маленькое животное, пойманное и связанное, и стон. Шорох иглы прекратился. Быстрые шаги, они приблизились и были уже совсем близко, и внезапно она споткнулась в фойе. Ее лицо! Оно было поймано лучом лунного света.

На момент мы увидели друг друга. Я видел ее лицо, ее глаза, растрепанные волосы, раскрытый рот, раздувшиеся губы. Щеки были влажными от слез. Белая блузка была порвана, и она одной рукой сжимала разрыв спереди.

Я направился к ней из темноты, но она подняла руку, чтобы остановить меня. Теперь она задыхалась, ее дыхание было словно стон, исходящий из ее тела.

Она остановилась в пятне лунного света, и когда посмотрела на меня, то в ее глазах вспыхнула чернота гнева. Но это было чем-то большим, чем гнев. Но что, что это было? Я поднес руку к лицу, но не для того, чтобы смахнуть собственные слезы, а лишь скрыться от ее ужасного пристального взгляда. Но я бы и не смог закрыть глаза, и должен был смотреть на нее. И теперь в ее глазах распознавал то, чего я бы не смог больше отрицать — предательство.

Мое предательство в ее глазах.

Какой-то затянувшийся момент она смотрела на меня со ртом, все еще открытым от удивления, затем, словно в неверии качнула головой и прошла к качающейся в проеме двери. Она потянула на себя дверь и вышла наружу, хлопнув ею за собой, тогда как я беспомощно продолжал стоять в фойе.