Чтение онлайн

— Идите сюда, — вскоре услышал он голос де Тонгфора и раздавшиеся шаги.

Пришлось встать. Человек с грудью круглой, как бочка, с радушной улыбкой и в помпезном наряде, расшитом блестками, появился из арочного прохода макета церкви.

— Базиль Гомон, — громко объявил мужчина, производивший совсем не мужественное впечатление, — ваш покорный слуга! Капитан отважной труппы «Лебедя», импресарио своего рода, как я себя называю! Актер, управляющий, драматург, любимец театралов. Ну что я могу сказать! Я известен своим Парисом, своим Цезарем, Зевсом и Обероном. А моя Дидона просто невероятно, обжигающе хороша. Да. А вы у нас лютнист, Седарн?

— К вашим услугам, — нервно улыбнулся француз, поклонившись, и добавил: — Месье.

— Славный малый! — возрадовался Гомон, отвесив музыканту мощный шлепок по спине. — Позволь показать тебе сцену. Нам предстоят великие дела.

Седарн последовал по шуршащему коридору костюмов, через закулисные склады, целые пейзажи декораций, под лебедками и канатами, управлявшими занавесами и сценическими эффектами. Путаница веревок и проводов напомнила французу о такелаже галеона.

Они вышли на сцену, и он взглянул на ложи ярусов, партер, галерку и высокие стены деревянного многогранника. С маленькой, настланной досками площадки все это выглядело слишком открытым и тревожным. Он бывал в «Лебеде» множество раз, до того как неожиданно стал Луи Седарном. С ярусов, будучи частью ревущей толпы численностью около тысячи восьмисот человек, театр казался увлекательным и чарующим. Отсюда же, снизу, здание выглядело неуклюжим и потрепанным, к тому же вокруг разило свечным воском, театральным гримом и потом. Впечатление было такое, словно француз уставился в рот разодетому пьянице.

— Да, от такого вида аж живот сводит от гордости, правда? — просиял Гомон.

Седарн кивнул. Что-то сводило, но не в животе и не от гордости.

— Сюда, — сказал Базиль, потянув его за рукав плаща.

Лютнист позволил увлечь себя со сцены в дымные пределы артистической уборной. На них уставилась дюжина пар глаз. В комнате сидели пять женщин и семь мужчин, все в гротескном гриме, из-за которого их губы и глаза казались непомерно огромными, одетые в одно исподнее, а то и меньшее количество одежды, куря, смеясь и выпивая. Все это враз прекратилось, как только вошел Седарн.

— Это Луи. Он присоединится к нашей веселой компании, будет играть на лютне, — объявил Гомон всем собравшимся.

— Привет. Э… bonjour.

Несколько актеров кивнули в ответ.

— Я надеюсь, ты хорошо играешь, французик, — сказал сидящий в углу мужчина с накладными усами и недостатком всех остальных предметов туалета. — Чтобы порадовать публику, нужно много и хорошо играть. Особенно в эту субботу.

— А, да, я знаю… — начал Седарн.

— Это Эдвард Барбедж, звезда театра. И естественно, остальные члены нашей славной труппы. Думаю, они окажут тебе радушный прием.

Кто-то рыгнул, раздалось злорадное хихиканье.

— А сегодня нет представления? — нервно осведомился лютнист.

— Бог ты мой, нет, — ответил Барбедж, отпив вина и стерев капли с усов. — С пятницы должен был пойти «Джентльмен-щеголь из Инсбрука», но тут возникли проблемы у труппы «Оха», а потому мы сейчас отдыхаем.

— «Оха»? — переспросил Седарн, неподдельно заинтересовавшись.

Долл играла в театре «Деревянный Ох».

— Здание затопило, и театр на неделю вышел из строя. По договору его труппа может использовать нашу сцену для репетиций пьесы «Верные долгу мужья исполняют свой долг» с завтрашнего дня, а также начать приготовления к Коронации, — объяснил Гомон. — Поэтому нам придется, так сказать, спать в одной каюте, чтобы приготовиться к субботнему представлению.

— Мы же тем временем начнем разучивать дополнительный номер программы, пока шлифуем детали праздничного шоу, — сказал Барбедж.

— Небольшую музыкальную комедию, над которой я сейчас работаю, — добавил Гомон. — Вот тут и понадобитесь вы с парочкой мелодий, сэр.

— А как называется пьеса?

— «Могучий меч в обширных ножнах», — ответил Гомон.

— О! — произнес Седарн.

Он раньше не уделял внимания тексту в пьесах, и в его голове тут же пронеслось множество самых невероятных и странных предположений.

— Интересно, а французик не хочет выпить? — спросила грудастая актриса слева от звезды театра.

Ее неопрятные кружевные нижние юбки и узкий корсаж из китового уса сильно утягивали дородную фигуру.

— Боже, спросите его сами, госпожа Мерсер! — промямлил Барбедж, делая очередной глоток вина.

С застенчивой улыбкой она сделала шаг вперед, держа бокал. Под ее весом громко заскрипели половицы.

Госпожа Мерсер… Мэри Мерсер, понял Седарн. Ее звали первой красавицей сцены, при ее появлении знатные лорды и монархи приходили в экстаз и сорили деньгами. Вблизи она оказалась матроной довольно устрашающего вида, с грустным и одновременно жаждущим взглядом. Похоже, чтобы выглядеть столь желанно и возбуждающе с расстояния сорока ярдов, ей приходилось пользоваться огромным количеством реквизита, скрадывающего то впечатление, которое она производила при непосредственном общении. Как и весь театр, госпожа Мэри Мерсер невероятно разочаровывала в жизни. Время не лишило ее сил, рутина не иссушила бесконечного разнообразия таланта, но они чертовски хорошо постарались.

— Вудрэ-ву… э-э-э… дезирэ ун чашкю де вини? — спросила она, неловко и чопорно склонив голову. Огр с кокетливой манерностью пятилетнего ребенка.

— Спасибо, — ответил Седарн, взяв бокал.

— Подождите, — раздался голос сзади. Де Тонгфор прошел в артистическую уборную. Судя по улыбке, он явно что-то замыслил. — Пусть парень заработает свою первую долю из провизии труппы. — Он протянул пачку обтрепанных нот. — Пусть поиграет, если хочет выпить. Давай прямо сейчас, французик.

Раздался дружный одобрительный хор голосов, послышались редкие хлопки. Седарн взял ноты и с усилием сглотнул:

— Ну ладно, сейчас так сейчас.

— Давай, французик! Без извинений! — возопил Барбедж.

Лютнист разложил листы на чайном ящике, с тревогой посмотрел на них и взялся за инструмент. Повисла невыносимая тишина.

— Давай! — настаивал Барбедж.

Луи Седарн не брал ни единого урока музыки в своей жизни, впрочем, та началась всего три часа назад, и неудивительно, что он не успел позаниматься. С другой стороны, Руперт Триумф обучался игре на лютне с самого детства и провел немало пьяных вечеров, сочиняя на пару с соседом Эдоардом Фуксом прелестные мелодии.