Герой конца века
Шрифт:
Корнилий Потапович полез в карман сюртука, вытащил бумажник и из объемистой пачки радужных отделил и вынул одну.
— Вам известна сумма — сто.
— Нет, мой муж на это согласиться не может, да и я. Это невозможно.
— Что же… Так зачем же вы пришли? Я ему вчера сказал, не хочет, как хочет.
— Да он меня просил все же зайти вас уведомить, а впрочем, если так, извините за беспокойство.
Мардарьева встала. Все это до того поразило Корнилия Потаповича, что он уронил раскрытый бумажник на стол и сидел, держа в руках радужную.
— Куда же вы, посидите, потолкуем.
— Что же толковать, когда вы говорите: «Не хочет — как хочет». Он не хочет, а главное я не хочу… — продолжая стоять, сказала Софья Александровна.
— Вот оно что… — вслух произнес Алфимов и пристально посмотрел на Мардарьеву. — «Кремень-баба», — пронеслось в его голове вчерашнее определение ее мужем.
Все устроенное им вчера дельце разрушилось, натолкнувшись на этот кремень. Тысячная нажива улыбалась. Приходилось поступиться доходом.
«И зачем я вчера с ним не кончил!..» — пронеслось в уме Корнилия Потаповича.
— Все же садитесь, пожалуйста!.. — вслух обратился он к Мардарьевой.
Та, как бы нехотя, села.
XXIII
«КРЕМЕНЬ-БАБА»
— Так сколько же ваш муж, или собственно вы, хотите с меня взять за этот ничего не стоящий вексель?.. — спросил после некоторой паузы Софью Александровну Корнилий Потапович.
— Если он ничего не стоит, то за него и взять ничего нельзя, так как ничего и не дадут, а если дают, значит он что-нибудь да стоит, а потому и торговаться можно, — отвечала та.
— Правильно, сударыня, рассуждать изволите, правильно… Только может я просто по доброте сердечной мужу вашему помочь пожелал, а векселя мне его и даром не надо, пусть он при нем и остается.
— Ну, в этом-то позвольте мне усомниться, не из таких вы людей, чтобы даром сотнями швырять стали… Не так вы глупы, чтобы это делать, и не так глупа я, чтобы этому поверить…
— И это верно, сударыня, что верно, то верно, видно у нас с вами по пословице: «Нашла коса на камень».
— Кажется…
— Ну, так и будем разговаривать по-хорошему… Чайку не хотите ли, прикажу подать чашечку… Чай хороший, крепкий…
— Благодарствуйте, пила.
— Что же — чай на чай не палка на палку…
— Не люблю я его…
— Чай, кофейничаете?
— Балуюсь…
— Тэк-с…
Корнилий Потапович как бы чувствовал перед собой силу, почти равную, и потому медлил приступить к решительному разговору. Он положил обратно радужную в бумажник, тщательно запрятал его в карман, долил из чайника водой недопитый стакан, взял в руки огрызок сахару и тогда только нерешительно спросил:
— А сколько вы примерно с меня за этот вексель хотите?
— Две тысячи… — не сморгнув глазом, отвечала Софья Александровна.
— Две… тысячи!.. — как-то выкрикнул Корнилий Потапович, точно громом пораженный этой цифрой, и даже выронил из руки огрызок сахару, который упал в стакан с чаем и, ввиду его крайне незначительной величины, быстро растаял.
Алфимов бросился было его вынимать, но опустив два пальца правой руки в стакан, толкнул стакан и пролил чай на сомнительной белизны скатерть.
— Ох, и напугала же ты меня, мать, — заговорил он, вдруг переходя на ты, — я думал, что разговариваю с обстоятельной женщиной, а ты, вишь, какая неладная.
Корнилий Потапович поднял стакан, спасая остатки драгоценной влаги.
— Чем же я неладная? — спросила с усмешкой Мардарьева.
— Как же ты не неладная, такую сумму выговорить, и за что, спрашивается?.. Тебе, видно, муженек-то твой не передавал, какой это вексель… опороченный…
— Знаю, все знаю, только не в векселе тут дело, а в прошении… Видно, понадобилось кому-нибудь досадить Савину, не для себя вы тут хлопочете…
— Ин, будь по-твоему, угадала, что с тобой поделаешь… Умна, бестия. Только ты рассуди, кто же за это две тысячи даст?..
— Могут дать и больше, как кому надо.
— Да ведь ты не знаешь кому надо…
— Не знаю… Вы зато знаете… Вам, значит, и надо…
— Тэк-с, и это правильно. Только уж и запросила ты… Мужу твоему я говорил вчера, что аппетит у него волчий… А ты уж, мать, совсем тигра лютая…
— Да ведь и вы не овца, вас не задерешь…
— Овца, не овца, однако же, задрать ты меня норовишь…
— Ничуть, клочок шерсти ухватить норовлю, да ничего, обрастете.
— Шутница… — несколько успокоившись, сказал Корнилий Потапович. — Нет, ты говори сколько, по-божески?..
— Я сказала.
— Заладила ворона про Якова, одно про всякого… Я тебе говорю, как по-божески…
— Да ваша-то какая цена?..
— Я свою цену еще вчера твоему мужу объявил, ну, для тебя, уж больно ты умна да догадлива, еще столько же добавлю: две сотенных.
— Нет, это не подойдет…
— Не подойдет?.. — удивился Алфимов.
— Нет и разговаривать нечего…
Я пойду. Софья Александровна поднялась со стула.
— Сиди, сиди, куда тебя несет, вот стрекоза, прости, Господи!..
— Чего же так сидеть зря, у меня дома дело есть — работа.
— Не медведь дело, не убежит в лес… хе, хе, хе… — засмеялся своей собственной остроте Корнилий Потапович.
Мардарьева оставалась серьезно-спокойной.
— Так не подойдет?.. — спросил он полушутя, полусерьезно.
— Сказала не подойдет… — отвечала та.