Чтение онлайн

— А то, может быть, из амфитеатра? — предположил другой.

— Это залог любви от Хлои или подарочек на память от Лидии? — прибавил третий.

— Нет, нет, не то, — сказал Монтан, вмешиваясь в разговор. — Наш друг слишком догадлив, чтобы сталкиваться с подобными врагами. Чтобы заполучить такие следы, ему надо было иметь какую-нибудь горячую схватку. Это, должно быть, какая-нибудь надменная амазонка так огорошила тебя, Спадон.

Евнух поочередно оглядел всех своих преследователей со злобной усмешкой. Однако он отлично знал, что малейшее обнаружение нетерпения сделает его вдвое смешнее и что самое лучшее средство для прекращения насмешек — самому засмеяться раньше других, хотя бы и к своему собственному неудовольствию. Взглянув на императора, он осушил свой кубок, и лицо его приняло жалобное и добродушное выражение.

— Ох, не говорите мне об амазонках, — сказал он.

Общий смех прервал его слова.

— Не говорите мне о Хлоях, Лидиях, Лалагиях и так далее. Что такое Елена троянская в сравнении с бутылкой красного фалернского? Хорошее вино с годами становится лучше, а женщина наоборот. И если вы дадите ей достаточно состариться, так она в конце концов обратится в уксус. Даже тогда, когда она находится в полном расцвете своей красоты, я не думаю, что вы считаете ее достойной того труда, который нужен для ее обольщения. Но все-таки вы сами знаете, что приятно бывает взглянуть на красивое лицо, притом же мое в ту пору еще не было так обезображено. Вот из-за этого-то со мной и произошло одно приключение, ночи две назад. Угодно ли цезарю выслушать рассказ?

Цезарь сделал жест и что-то проворчал, изъявляя свое согласие. Поощренный Спадон продолжал:

— Дело было в праздник Изиды. Я возвращался назад после исполнения церемоний культа богини и совершения священных обрядов, которые неуместно открывать черни и невеждам. Эти таинства слишком священны, чтобы их можно было поверять кому-либо иному, кроме людей девственных и чистых.

При этих словах лицо Монтана приняло такое выражение, что сам цезарь засмеялся, а все остальные гости расхохотались во все горло.

— Процессия возвращалась назад, исполненная божественного вдохновения. Посвященные скакали и плясали. Во главе величественно выступали жрецы под символами, несколько благородных римских матрон заключали шествие. Я говорю: самые благородные и прекрасные матроны, — повторил Спадон, бросая вокруг себя угодливый взгляд. — Я не называю по имени ни одной, но вам всем известно, что это не площадной культ и что вера, какую он внушает, создана не для ограниченных умов.

Здесь Плацид с каким-то беспокойством задвигался на своем ложе и наклонился к кубку, стараясь скрыть свое лицо.

— Римский народ всегда воздавал величайшие почести египетской богине, — продолжал евнух. — Этот культ одинаково встречал и опору в плебее, и симпатию в патриции. Благодаря этому мы процветаем, и серебряное вымя нашей священной коровы истощает изобилие. Народ на улицах расступался перед нами, чтобы дать дорогу. Все, кто ни встречался, и мужчины и женщины, все, кроме одной жиденькой девушки, одетой в черное. Она торопливо вышла из-за угла и попала как раз в середину толпы. Со страху у нее отнялись руки и ноги. Еще минута, и ее бы растоптали под ногами. Я обхватил ее, чтобы оказать ей покровительство, пока пройдет процессия…

— Скажи-ка лучше: для того, чтобы посмотреть, какое личико скрывалось под черным покрывалом, — прервал Монтан.

— Ну вот! — отвечал рассказчик, видимо польщенный этим замечанием. — Я предоставляю эти сумасбродства сенаторам, государственным людям да воинам. А моим единственным желанием было защитить ее. Только вышло все равно, как если бы я схватил крапиву голой рукой. Девчонка подняла такой крик, как будто она никогда не видала человеческого лица.

— Это она испугалась твоей бороды, — сказал один из отпущенников, посмотрев на безбородое лицо Спадона.

Евнух задвигался на месте, но сделал вид, будто не расслышал.

— Попробуйте-ка вы успокоить перепуганную женщину, — сказал он, — или запугать ее, когда она рассержена. А я могу похвастать, что знаю, как к ним подступиться. Девушка успокоилась бы, если бы была одна. Она уже начинала нежно посматривать на меня, когда вдруг подошел огромный варвар, отвратительный верзила, с белокурыми растрепанными волосами, и попытался вырвать из моих рук эту самую девушку. Я человек здоровый — как вы, полагаю, заметили, друзья мои — и беда иметь со мной дело, когда я сердит. Я его вызвал на бой и повалил к своим ногам, но он еще с большей яростью вскочил и, воспользовавшись моментом, когда я был занят девушкой, нанес мне вот этот самый изъян, который вы видите. Удар на минуту оглушил меня, а он воспользовался этим обстоятельством и, к счастью своему, удрал. Коли он благоразумен, он удалится с моего пути, и я полагаю, что для него лучше было бы попасть в руки Евхенора, чем в мои, потому что я буду беспощаден.

Спадон осушил свой кубок и расправил по-гладиаторски свои толстые плечи.

— Ну а что же сталось с этой девушкой? — спросил Парис, до сих пор слушавший рассказ с полнейшим безучастием.

— Ее уволок варвар, — отвечал Спадон. — Бедняжка! Я боюсь, что это произошло против ее желания. Но как бы то ни было, а все-таки бретонец уволок ее с собой.

— Бретонец! — воскликнул Лициний, до сих пор, вследствие глубокого презрения к Спадону, хранивший молчание и уже знавший эту историю в настоящем виде от своего раба.

— Да, бретонец, — отвечал евнух. — Это не мог быть не кто иной, как человек этого племени, коли судить по его росту и зверскому виду. Галлы, видите ли, более рослы, чем римляне, германцы крупнее галлов, а бретонцы еще плотнее; вот почему я и думаю, что этот гнусный верзила должен принадлежать к этим диким островитянам. Ведь я, господа, изучал логику в греческой школе.

— Но мне кажется, что ты не изучал искусства биться на кулачки, — сказал Монтан. — Тебе бы следовало взять уроки у Евхенора, если ты собираешься теперь пускаться в площадные свалки всякий раз, как увидишь девушку, накрытую покрывалом.

— Да, — промолвил евнух, — но ты забываешь, что он застал меня врасплох. Впрочем, я должен сознаться, что это был огромный и сильный атлет.

— Это самые красивые люди во всей империи, — сказал Лициний, думавший в это время о том, что женщины этой страны были всех прекраснее.

— У них устрицы лучше наших, — заметил цезарь с видом глубокого беспристрастия.

— Относительно устриц я согласен, но не относительно мужчин, — сказал Плацид, рассудив, что выказать немного патриотизма не покажется неуместным в его аудитории. — Римлянин — естественный завоеватель мира. Эти люди не могут устоять на арене против наших соотечественников.