Глаз бури
Шрифт:
– Дак как закипит, листья вишневые надо покласть, – проскрипел польщенный Прохор. – И сразу же шумовкой вынуть. В том весь секрет.
– Ну надо же, кто б мог подумать?! – искренне удивилась Софи. – Вишневые листья сохраняют клубничный аромат!
– Прохор, заверни барышне баночки, чтоб не побились! – распорядился Арсений Владимирович.
– Сей момент! – откликнулся Прохор и тут же хитро прищурился. – А баночки, после, как откушаете, извольте назад… Мы в них летом новое вареньице наварим…
– Конечно, верну баночки! – засмеялась Софи.
Хитрость Прохора была человеколюбива и шита белыми нитками – таким незамысловатым способом он обеспечивал своему хозяину еще один визит симпатичной барышни.
– Господи, Мишка, как мне просто с тобой теперь! – говорила Софи, удобно пристроив голову на широкой груди Туманова. – Как же мы раньше не догадались! Ты мне денег давал, я чувствовала себя обязанной, злилась на тебя, тебя подкалывала все время, чтоб себе доказать, что вот – свободна, могу… Зачем, если можно и вправду свободно? Я теперь совсем иначе тебя чувствую, когда… когда не думаю больше о том, что ты меня просто купил, как вещь…
– Софья! – Туманов приподнял голову. – Да я же не думал так никогда! Ты мне не веришь?
– Верю, Мишенька, теперь верю. Теперь мне тебе верить легко. И ласкать тебя легко и твои ласки принимать. А раньше… раньше я полагала, что должна… Раз ты меня содержишь…
– Вот дура-то! – с досадой воскликнул Туманов. – Что ж ты мне раньше не сказала-то?
– А как сказать? Ты-то что? Так же обозвал бы меня дурой и все. Разве не так?
– Пожалуй что, так, – подумав, согласился Туманов, и, перевернувшись, склонился над Софи, целуя ее плечи и грудь. – Синяки все, слава Богу, прошли…
– Можешь новых наделать, ежели захочешь, – безмятежно улыбнулась Софи.
– С ума сошла?! – смятенно воскликнул Туманов.
Лицо его от глупостей любви странно помолодело, речь в общении стала почти чистой. Хотя в последние моменты любви он часто выкрикивал площадные ругательства, а потом смущенно извинялся. Софи извинения принимала, не признаваясь ни себе, ни возлюбленному в том, что и словесная грубость Туманова в известные мгновения ей скорее приятна, чем оскорбительна. Однако, в нынешнем размягченном варианте манеры обычно грубого и жесткого Туманова иногда вдруг (вот как сейчас) напоминали ей что-то из прежней, неважной, но светской и чертовски куртуазной жизни. А может быть, это были вовсе не манеры, а что-то неуловимое в облике…
– Михаил, а ты точно уверен в том, что происхождением – простолюдин?
– Точно. А с чего ты… – мигом напрягся Туманов.
Софи успокаивающе погладила его плечи, поцеловала темно-коричневые соски.
– Да вот, шерсть у тебя на груди не растет, – весело сказала она. – Говорят, признак аристократизма.
– А, вот в чем дело! – облегченно рассмеялся Туманов. – Ну, таких аристократов я где только не видал! А вот мне другое интересно: где ж это в обществе порядочных девиц о таком «говорят», а?
– Так я тебе и рассказала! – усмехнулась Софи. – Знал бы ты…
– Ну, я могу догадываться…
Прикинув, Софи решила воспользоваться фривольным и легким настроением любовника и выяснить давно интересовавший ее вопрос.
– Михаил! Помнишь, давно-давно, ты говорил про лондонских проституток…
– Я? Говорил тебе?! Про лондонских проституток?!! – брови Туманова изумленно взлетели вверх. – Я что, был так пьян? Не в себе?
– Да нет, – Софи пожала плечами. – Пожалуй, не пьянее обычного… Ты еще боялся поступить со мной так же, как с ними… Теперь я, кажется, понимаю, о чем шла речь, – поддразнила она. Туманов опустил взгляд. – Ты еще говорил, что они – самый уважаемый тобою класс женщин. А вот Саджун… – лукаво улыбнулась Софи, пряча за лукавством неожиданно разбушевавшуюся ревность, физиологически выражавшую себя в рези под ложечкой. – А Саджун ты тоже брал, как лондонских портовых проституток?
– Саджун? – Туманов тепло и неожиданно мило улыбнулся, явно вспоминая о чем-то. Софи явственно ощутила на языке едкую горечь желудочного сока. – Теперь уж мы только друзья. Она сама так захотела. Давно. А раньше… Это Восток, Софья. Нам не понять. Она была такая… Короче, я ее никогда не брал. Она сама меня брала. Когда хотела и как хотела… Ее так воспитывали, а я – подчинялся. Она же старше меня…
– Тебе этого не хватает?
– Раньше – да. Долго. Теперь есть ты. Все забыл. Словно и не было ничего. Умом помню, а сердце… Как змея, когда кожу меняет. Но нутро… нутро-то у меня прежнее, гнилое… Как бабы говорят: рад бы в рай, да грехи не пускают… Боюсь я, Софья…
– Ладно, ладно, – Софи положила ладонь на твердое бедро мужчины и слегка пошевелила пальцами. – Начнешь теперь опять себя грызть. Полно… Я бы хотела когда-нибудь с ней познакомиться… Поговорить…
– Не знаю, Софья, не знаю, – Туманов с сомнением покачал головой.
Игорный дом Софи без надобности не посещала, хотя сам Туманов по-прежнему жил там. В Петербурге встречались в Мариинской гостинице на Чернышевом переулке. Там же и обедали в ресторане, где официанты были в расшитых рубахах и подавали простую русскую еду – щи, каши, расстегаи, чай и соленые огурцы – которую одну и уважал Туманов. Софи не возражала, так как всегда ела по количеству мало, и в еде оставалась неприхотлива во все периоды жизни. Голодна – могла наесться хлебом и чаем. Сыта – и разносолы в глотку не лезут.
Однажды, приехав в Чернышев переулок к условленному часу (Туманов всегда приезжал раньше и ждал ее), Софи вдруг на выходе из ресторана буквально столкнулась с Лизой. Девушка-кошка явно попыталась прошмыгнуть мимо нее.
– Лизавета! – удивленно окликнула Софи. – Здравствуй!
– Зравствуйте и вам, Софья Павловна! – Лиза встретилась с Софи глазами и тут же отвела взгляд.
– Что ж ты? Твоя госпожа здесь обедает? – Софи мигом представилась вся пикантность грядущей встречи с Зинаидой Дмитриевной.
– Нет. Я тут… по другому делу…
– А-а-а! – Софи показалось, что она разгадала смущение горничной. – Ты опять Туманову записку от графини принесла?
– Нет! То есть… вроде того… – Лиза явно не была готова к разговору. – Простите, Софья Павловна! Бежать мне надобно!
– Да погоди ты! – досадливо поморщилась Софи. – Что пара минут решит? И чтоб ты не думала: я на тебя вовсе не сержусь. И на госпожу твою – тоже. Что ж с того, если графиня все Туманова позабыть не может? Это печаль ее, а не вина…