Глиф
Шрифт:
— Аналогично, — сказал Влад. — Только вот выбора у нас нет. Карта и ключи должны быть где-то внутри…
Фонари на бульваре погасли так неожиданно, что Нике на мгновение показалось, будто у нее потемнело в глазах (обморок, как завершающая стадия реакции отрицания), но Влад чертыхнулся, и она, обернувшись, поняла, что причина опустившейся тьмы более прозаична.
Погасли не только фонари: окна в пятиэтажке напротив тоже потемнели, превратив жилой дом в черный монолит на фоне черного же неба. Наверное, свет вырубило если не во всем городе, то уж в доброй его половине точно. Небо, лишенное скудной подсветки снизу, обрело особую чернильную густоту и непроницаемость, лишь подчеркнувшую розовое зарево пожара.
— Весело, — буркнул Вязгин, извлекая фонарик. — Интересно, что будет дальше.
— Как всегда. Паника и мародерство.
— Не дай бог…
Влад подошел ко входу, посветил фонариком внутрь (ни зги не было видно), вытащил пистолет, проверил магазин и патрон в стволе и пинком распахнул тяжелую дверь.
И словно в ответ на пинок откуда-то с верхних этажей библиотеки донесся пронзительный крик боли.
10
Когда в ресторане вырубился свет, Радомский пил, как воду, выдохшуюся водку, и слушал, как завирально излагает свои бредовые теории хмырь Белкин.
— …все дело в энергии, — плел он, то и дело сглатывая слюну и облизывая губы. — Глифы, ключи, карта — это просто инструменты. Чтобы они работали, нужна энергия…
— Какая еще энергия? — перебил Радомский.
— Не знаю точно, — смешался Белкин. — В онлайн-версии… ну, на форуме, где начиналась Игра… там использовали классическую схему. Первоэлементы. Вода, огонь, воздух, земля и жизнь. Просто для удобства, всем знакомо и понятно, и всяко интереснее, чем просто мана…
— Просто — что?
— Мана… Не важно. В реале этого оказалось мало. Чтобы глиф заработал, его надо было… активировать, что ли. На первых этапах Игры хватало простейших эмоций: азарт, веселье, любопытство. А потом… Страх. Боль. Смерть... Чем больше появлялось глифов, тем больше им требовалось энергии. Некоторые глифы надо было нарисовать кровью… или убить над глифом человека…
Да уж… Радомский мысленно вздрогнул, вспомнив бомжа в Заречанах и пентаграмму на киоске. И тут же вспомнил, где и когда он слышал фамилию Белкин. Ну да, точно! От следователя! И покушение на убийство Белкина Игоря Батьковича… Так это тебя, голубчик, чуть не задавило нашим «Ниссаном»? Жаль, ах как жаль, что не задавило насмерть! Таких, как ты, давить надо еще в младенчестве. Чтобы не вырастали уродами.
Наломал ты дров, админ онлайн-версии… Менеджер среднего (очень среднего) звена, возомнивший себя богом! Это было бы даже смешно, если бы не было так грустно…
Люстра под потолком и оба настенных бра погасли одновременно, погрузив отдельный кабинет в темноту. Белкин испуганно пискнул, а Радомский собрался было выматериться, но тут как по волшебству нарисовалась девочка-официантка с зажженной свечкой.
— Вы извините, пожалуйста, — проблеяла она, — это не у нас, это на подстанции. Во всем городе свет пропал, просто ужас, что делается…
Эх, знала бы ты, девонька…
— Свечку оставь, — приказал Радомский. — И выпить принеси. Коньяку, или вискаря, только нормального, не протухшего!
Выпить хотелось неимоверно. До ломоты в затылке. Рана на месте оторванного уха пульсировала дерганой, рваной болью.
— Я поищу… — сказала официантка, но, видимо, выпить сегодня Радомскому была не судьба.
На улице противно мявкнула сирена, и сквозь огромные окна ресторана на пол и потолок упали красно-синие отблески мигалок.
— Милиция, — прошептал Белкин, вжимаясь в спинку стула.
— Менты, — подтвердил Радомский и стиснул кулаки. — Обложили, суки…
— Но… почему? Откуда?
— Я же беглый, блядь! Ты! — Радомский схватил официантку за рукав. — Другой выход отсюда есть?!
— Есть, — не растерялась привыкшая ко всему официантка. — Через башню…
На водонапорную башню — массивное четырехэтажное сооружение из красного кирпича, возвышающееся практически в самом центре Житомира, возле филармонии — Радомский положил глаз уже давно, когда только начинал интересоваться рынком недвижимости (именно тогда, правда, по другой причине, и произошла у него первая стычка в длинной череде конфликтов, ссор и разборок с паном Киселевичем). Уж больно место было вкусное: тут тебе и исторический колорит, и удобное расположение, и все коммуникации… Хочешь — отель делай, хочешь — ресторан, хочешь — бордель открывай под видом массажного салона. Словом, есть где разгуляться.
Но с момента своей постройки башня (символ Житомира, памятник архитектуры, и прочее бла-бла-бла) находилась в ведомстве Горводоканала, который не придумал ничего лучше, чем разместить на первом этаже пункт приема платежей за воду. Как там, в пословице? И сам не гам, и другому не дам…
Из «Сковородки» в башню вела старинная дверь с ручкой в виде железного кольца. Официантка долго перебирала ключи, пока не нашла нужный. За дверью оказался полутемный коридор с тусклой лампочкой под потолком. Крепкие стены, не меньше метра в толщину, если судить по ширине покатых подоконников, были выкрашены уже облупившейся казенной краской гадко-рыжего оттенка. За ржавой решеткой справа был закуток диспетчера — стандартный, как в любой советской сберкассе, барьер с окошком для приема денег, письменный стол с телефоном и компьютером; этакое вкрапление современности в готический интерьер, книга жалоб и предложений в простенке между арочными окошками, похожими на бойницы. Чуть дальше, в глубине, стоял маленький холодильник и раскладушка, на которой посапывал ночной сторож (счастливый человек, мельком подумал Радомский).
Официантка свернула налево, опять зазвенела ключами, лязгнул замок очередной старинной двери, и в лицо пахнуло затхлой сыростью.
— Сюда, — шепотом сказала официантка. — Там лестница. Наверху отсидитесь. Вас закрыть?
— Нет, — Радомский сунул ей сотню. — Ключ дай, я изнутри закроюсь. Пшел вперед! — скомандовал он заторможенному Белкину и толкнул его в спину.
Лестницей не пользовались много лет. Клочья паутины, похожие на старые, истрепанные занавески, колыхались, щекоча лицо. Пахло гнилью. Во всем этом проклятом городе, подумал Радомский, пахнет гнилью. Хоть и не датское это совсем королевство. Каменные ступени были скользкими.
На четвертом, последнем, этаже башни когда-то стоял огромный бак с водой, а теперь голый дощатый пол покрывал толстый слой пыли. Сквозь окна, забранные витражами (местами выбитые куски стекла заменили фанерой и картоном), не пробивалось ни лучика света, и если бы не Белкин со своей зажигалкой, фиг что можно было бы разглядеть.
Радомский подошел к ближайшему окну, повозился со щеколдой, матюгнулся разок, треснул ладонью по раме и рванул на себя. Окно с грохотом и скрипом распахнулось, впустив внутрь поток холодного ночного воздуха и отблески милицейских мигалок.