Чтение онлайн

Вот так. Такие начинались времена, что и спартаки до власти смогли дорваться. По крайней мере, до глухоман-ской.

Вновь избранный первый секретарь нашего богом забытого района был безмерно счастлив, что, в общем-то, естественно. И после второй рюмки поведал мне историю своего неожиданного знакомства с лицом, одно рукопожатие которого в нашей стране было равносильно срыву финишной ленточки собственной грудью при забеге на спринтерские дистанции. И Спартак, как выяснилось, эту ленточку уволок с Центрального стадиона аж в нашу Глухомань.

— Представляешь, после статьи в «Комсомолке» меня вдруг вызывают в Москву, минуя все областные инстанции. Напрямую! На расширенное совещание ЦК, представляешь? А мне-то на поезде ехать, а приглашение только за сутки в Глухомань пришло, а поезд взял да и опоздал. Ну, пока я до Старой площади на такси долетел, пока меня со списком приглашенных гостей сверяли — время уж тю-тю! Я влетаю в зал, там уже все сидят, и я остановился в центральном проходе, чтобы себе местечко высмотреть. А все почему-то замолчали и на меня смотрят. И вдруг… Нет, ты только представь себе, только представь! — вдруг чувствую, как меня кто-то берет за локоток. Оглядываюсь — батюшки, глазам не верю! — Горбачев! Онемел я, а он мне и говорит:

— Читал твою статью. Своевременно и правильно мыслишь.

И крепко жмет мне руку. А за ним — все Политбюро. Рыжков, Яковлев, Медведев, Крючков… Ну все, словом! И каждый мне руку жмет. Каждый!.. Крепко жмет, представляешь? По-мужски. А потом все Политбюро из зала поднимается на сцену, в президиум. Все присутствующие уже давно встали, в ладоши бьют. А ко мне распорядитель подходит и вежливо говорит, что мое гостевое место — на балконе. В первом ряду усадили, а перед перерывом — опять распорядитель:

— Михаил Сергеевич просил передать, чтобы вы готовились. Он вам слово в прениях предоставит.

— Представляешь положеньице? Совещание Центрального Комитета нашей партии, а мне — выступать без подготовки! Но… Но подумал я и — успокоился. Новое мышление? Новое! Ну, так я вам и выдам это новое! Но сначала — выпьем.

Сначала — выпили. Закурил он вместо закуски — сиял уж очень, прямо светился. И — с места в карьер, как призовой жеребец:

— Что главное при новом мышлении? А то, чтобы в нем старое не просвечивало. Сообразил я это и рванул с трибуны… О чем, как по-твоему? О свободе слова! Публичного, печатного, средств массовой информации. В общем, о свободе всех слов, вот так. Что тут началось! Лигачев на меня баллон покатил, а Михаил Сергеевич — стоп! Правильно глубинка мыслит, пора уж перестать бояться правду говорить, потому что только на правде и можно настоящий социализм построить. С человеческим лицом. А после остановил, снова руку пожал, и вот сегодня, как говорится, результат. Первый секретарь нашего Глухоманского райкома по рекомендации самого Президиума ЦК!

Засмеялся Спартак наш, и Тамара бывшая засмеялась, и я почему-то тоже засмеялся. Из солидарности, что ли? Или, того хуже, из нашей холопской привычки начальству подхахатывать, когда на них смешок вдруг напал? Наверно, так оно и было, но и о другом я тогда думал. Я думал, что Спартак этот — не воин, мечом перепоясанный, а пройдоха, момент вовремя учуявший. И что с такими первыми секретарями грохнется вся наша Глухомань в тартарары…

Ну, отметили, ну, порадовались (они, естественно, порадовались), ну, ушли они.

А квартиру я уже после их ухода убирал. Я за ними убирал, потому что бывшая моя супруга-макаронщица стала теперь первой леди всего нашего Глухоманского королевства, сказав еще за три рюмки до ухода:

— Ты прибери тут, ладно? Сам понимаешь, времени у нас теперь в обрез!..

Вот такой абзац.

Ну, убрал, конечно. А убирая, понял, что это ведь она, Тамарочка моя бывшая, уговорила своего Спартачка явиться ко мне с коньячком и закуской. Утвердиться ей надо было, а не ему. Восторжествовать и самой себе доказать — ну, и мне заодно, — что правильно она поступила, бросив меня при первой же легальной возможности.

Спартака утвердили в избранной должности без всяких проволочек, чего и следовало ожидать. А вот того, что меня намереваются отправить в отпуск не тогда, когда я этого хотел, а когда чиновникам главка будет сподручнее, этого ожидать не следовало, но именно так и произошло. Мне позвонили аж из самой Москвы и сказали, что с первого числа грядущего месяца я иду в отпуск. Я расценил это как шутку, соответствующую числу и месяцу, но оказалось, что приказ кем-то там уже подписан и отмене не подлежит. После долгих перепалок по телефону за счет державы мне удалось договориться об отпуске на пятнадцать дней сейчас, а остаток — когда сам того пожелаю.

Новый первый принял должность — или как там у них это называется — и тут же собрал весь партхозактив района. Я намеревался уклониться под предлогом недовыполнения стреляющей продукции, но моя бывшая Тамарочка позвонила лично и лично попросила поприсутствовать. И я поприсутствовал, но…

Ох, хо-хо… Абзац.

Спортивный Спартак, что естественно, бодро излагал свои грядущие планы, стараясь при этом избегать какой бы то ни было критики в адрес предыдущего руководства нашей Глухомани. Теперь думаю, что не вследствие свойственной ему корректности — чего не было в нем, того и не могло вдруг оказаться, — а так, на всякий случай: не ищи сам себе врагов — завет известный. Но кроме универсальных специалистов решительно по всем направлениям деятельно-сти — то есть собственно партийных работников — в зале присутствовали и специалисты, с которых потом гнали стружку на точно таких же совещаниях. Я имею в виду хозяйственников, которые в нашем районе существовали в двух, так сказать, ипостасях, представляющих промышленные и сельскохозяйственные интересы. Смычка смычкой, но эти интересы всегда ревниво защищались их представителями. И когда представителям надоело намекать новому первому о своем существовании, они спросили его откровенно о завтрашних приоритетных направлениях его хозяйственной деятельности.

Мне стало любопытно, как же это он выкрутится, чтобы своим ответом не напрячь раньше времени ни овец, ни тем паче — волков. А он-таки выкрутился:

— Знаете, есть такое народное присловье. Всех баб не перелапаешь, но стремиться к этому нужно.

Резануло меня это на официальном собрании громко опубликованное «народное присловье». Любую ругань — особенно к месту — могу спокойно вынести, но пошлость — извините. Пошлость — комок грязи, посланный лично в твою физиономию. Но мужики по-жеребячьи заржали, а три присутствующие дамы смущенно, но весьма поощрительно заулыбались, и глазок не потупив. А я, признаться, скис. И в скисшем виде кое-как досидел до конца.

Настроение казалось подпорченным надолго, но уже на следующий день его подправил неугомонный Метелькин. Он опубликовал в своей газете гимн Глухомани, снабдив его пояснением, что слова — его, а музыка народная. Насчет музыки ничего сказать не могу, но припев я почему-то запомнил:

Старые партийцы почему-то возмутились и стали жаловаться в райком устно и письменно, группами и в одиночку. Спартаку пришлось объявить творцу устный выговор, и дело с гимном заглохло.